«Состоит из ярости и воды»

Всё начинается с жары, уродующей сны, не дающей гулять и дышать, жары, сковывающей голову и всё внутри головы, раскаляющей пыль дорог до состояния порошкового олова — это дачный мир, он умело меняет декорации, отращивает цветы и теплицы на пепелище, бьёт тонкие стекла и вставляет пластиковые рамы, но место дышит так же, как и тысячи лет назад. Олег проходится по дощатому крыльцу, духота, как дятел с красным затылком, стучит в висок, но крохи ветра, скрипа половиц, едва узнаваемых лиц помогают не сколько видеть, сколько наблюдать, нечётко, как слепок от солнца на глазу, что здесь есть раньше — куча резиновых шлепок, ситец занавесок, обязательно жёлтые, в мелкий цветочек, потом появляется тюль. Мятые наволочки, обертки от полосатого мороженого и пломбира в шоколадной глазури, коробка от линз с поистёртыми глазами совы — от неё передёргивает и во сне, и в самой напыщенной жаре, и посреди ледяной, выбивающей дух, реки, Олег моргает — «если сомневаешься, не говори, а посмотри дважды» — кейса с выдавленными «R» и «L», разумеется, нет между досок. Когда он ещё используется, тоже стоит жара, такая, что появляется летняя хандра, невозможно отодрать спину от дивана или лавки, мозг превращается в кипящий холодец — «пиздец!» — рассеянно отпускает Саша, на правом глазу рвётся линза, вторая за неделю, в предбаннике духота, но относительная темнота, благодаря ей можно представить, что печёт не так сильно. «Эти какие-то зеленоватые, в них ты похож на стрекозу» — влезает тогдашний мини-олег, он же шкет, он же подожди-и-вырости, он же учись-усерднее (и-не-суйся-куда-не-просят), Олег похож на домовёнка из кукольных мультфильмов, загорелый, разрисованный углём, одурелый от солнца, бормочущий что-то про китов, недовольных жарой. Саша оттесняет его плечом, склеивая в одно слово «сам ты стрекоза, слезь с меня», Олег упирается «ну на стрекозу я точно не похож», тогда привстаёт, чтобы увидеть в зеркале лоб. Теперешний нагибается, когда проходит проёмы дверей, но поддается влиянию жары, уходит с крыльца, больше разочарованный, чем напуганный, коробка-сова слишком мала, не ощущается ступенью, ведущей к цели. Олег почти не выходит из воды или тени прохладного дома, солнце любит число тридцать пять, а больше тридцать семь, и медленно склоняется к сорока, Олег сворачивается на койке, двухместной, но узковатой для взрослых, ужасно старой и хромой на все четыре лапы, на ней же, окруженный стрекозами, он клянётся кому-то ужасно сонному, но не злому, что когда ему — Олегу — будет под сорок, он станет жить на крайнем севере, с полярными лисами под одним боком, укрываясь сиянием или чёрным небом, и солнце больше не сможет дотянуться до его головы. Велосипеды не изменяются и не стареют, спешиваясь с одного из них Саша приговаривает «старость не радость», а Олегу на секунду хочется разбить зеркальноглазую голову, крикнуть «сплюнь, выплюнь эту старушечью присказку, ты моложе целого мира и он шумит кронами над твоей головой, ты ещё не седой, тебе целый век до седины, и не надо так осматривать корни, танцуй, самопровозглашённый старик, ты младше птенца, выглядывающего из вон того гнезда, дурак!», но тирада обрезается и остаётся только «дурак!», совершенно некрикливое, теплое, любвеобильное, Саша щурится, приглядываясь к птенцам, тянущим шеи из гнезда. Здесь так же полно детей по выходным, в беседках играет пьяная музыка, газонокосилки дробят на осколки мигрень, к середине недели слышны только чайки, пасущиеся у реки, не встретишь ни души, у неба так же быстро меняется настроение, нож всё ещё нужно держать в правой руке, а вилку в левой, можно услышать топот кед и гневное или насмешливое «шкет!» Только Саши нет. Абсолютно — ни в заставленных углах, ни в гаражах, ни в аэропортах, это случается по вине чёртовой жары, раскаленных бурь на солнце, лучей, прожигающих дырку в висках лучше пуль, это входит в тело, как молния, разряд, всё вокруг что-то говорят, а Олег немеет, не чувствует ног, еле сгибает пальцы рук. Олег не видит, как это случается на самом деле, но его находят сны, мерзкие слуги удушающей жары, они не оборванные, не тяжёлые, холодные, как сталь, яркие, живые, как вода из родника, он едет в той же машине, на соседнем сидении от водителя, облокотившись на кулак, или уперевшись лбом в окно. Или он видит всё из-за угла, случайный выходец из леса, потерявшийся ребёнок с велосипедом, видит, как Саша гладит обивку руля, серебром блестит капот и скошенный невысокий потолок, внутри играет «сплин», и на словах «я хочу увидеть этот свет белым» удар, как молния, входит в темя, прочно, насовсем, до костей и зефирных зубов. Хруст металла, он складывается гармошкой, как бумага, ребёнок оступается, падает, «блядь!» — слишком короткое, кроткое, безэмоциональное и абсолютно не ругательное слово, Олег изобретает новые и новые — четыре сна, где трасса горит, с ней полыхает Саша, положив голову на коробку с разбитым окошком спидометра, Олег сквозь сон кричит на себя «дурак!», нет никакого огня, это же сейчас, а не тридцать лет назад, авто само гасит электрический мозг при ударе, и у Саши не остаётся такой головы, которую можно положить — а сон тянется, вьётся, как пламенный язычок, не кончается от осознанных криков, Олег просыпается от хлопка, с каким лопаются и плавятся линзы. И ещё бесконечность таких, приближенных к реальности, и немного других, где Олег ходит по асфальту в саже, мимо людей в антиогневых комбинезонах, вылетевшая, как из рогатки, фура переворачивается вверх трубчатым дном, немного дымит сплюснутым носом, не сильно, будто курит. Серебристая машина, по сравнению с ней словно маленькая таблетка от боли в голове, лежит на ребре, переломав все и себе, и водителю, она сваливается с пригорка в пруд, на счастье рыбам туда стекает половина Сашиного нутра. Саша складывается до формы и размеров чемодана, браслеты, кольца, подвески, если не вылетают наружу, то оказываются внутри, прямо у сердца, а повсюду ходят, шепчутся «гляди, гляди», снимают пожарные и те, кто просто проезжает мимо, Олег кричит, но у него нет рта — хочется убить каждого, кто ходит по шоссе с телефоном, каждого, кто прислоняет их к стеклу машин, это не то, что стоит фиксировать с такой жадностью и алчностью, это не то, такого попросту не может быть — но оно есть, оно здесь и переворачивает мир вверх дом, так же как грузовик, влетевший в Сашин бок. Олег то запирается в комнатах, не замечает, как кусается, огрызается или начинает плакать, то уходит в никуда, в бесконечные дворовые коридоры, где не может быть сна, потихоньку пережёвывает опустевшую явь, в глубине ужасно боится, что ему приснится больница или звук застёжки-молнии чёрного мешка. Олег подготавливает зеркала, для этого желательна тень, день не подойдёт никак, поэтому днём можно прохаживаться по крыльцу, нырять, седлать велосипед, немного удивляться, что сиденье стоит поднимать. Олег до этого не пробует ни раз, ни два, ни четыре, ни семь, это эгоистично, не этично, ведь Саша продолжает путь, только по совершенно другому шоссе — до жары Олегу снится то же место, но уже не здесь, над разбитой трассой летают медленные, набравшие в жабры воды, рыбы, а Саша блещет океанскими глазами, ужасно манит их, и за дверцей багажника тянется вереница навечно плененных и опьянённых. Но кое-что ест изнутри, пищит не хуже комара над ухом в пять утра, Олег задаёт вопрос сам себе, не выходит, не получается и гранитной плите. В доме ни души в теле, ни души вне тела, пустынная тишина, не хватает только призрака перекати-поля, Олег надеется на полный лунный глаз и часовую стрелку, гнущую спину за полночь — облизывает шрам над губой, так он делает перед грозой, чаще своей собственной, чем природной. Олег устаёт сидеть за столом, смотря на разбитое зеркало в узорчатой хне, что-то есть, но явно не здесь, слишком далеко, чувствует, что глаз луны читает его, словно аккорд, но не смеётся, а скорее затрудняется правильно поставить пальцы на гриф. Олег ложится, смотря на стол, где шепчет свеча — обычно связь совсем не похожа на просмотр кино, немного схожа с чтением книг, как плыть по реке на спине, умение — волна, она может стихнуть, а может оглушить, Олег сквозь едва приоткрытые глаза чувствует дыхание, чересчур близко, прямо на щеке, практически своё, знает, что нельзя, но дёргается и открывает глаза — ничего. Не стоит, не сидит рядом, не подаёт образы, Олег переводит взгляд на свечу, та не думает угасать, хорошо, будем пробовать, пока не сотрём ладони в кровь — ещё навык похож на баланс, канатоходец под бархатным куполом цирка или велосипед. Песчаная дорога отдаёт дневную жару, подогревает икры, они едут колесо к колесу, отчего-то долго не видятся, Олег не вспомнит уже, почему, Саша блещет аквамариновыми глазами, звенит цацками и черепами на футболке и всевозможных цепочках, они разговаривают обо всём. Саше попадается мерзкий старикашка, живущий в прекрасной избушке, сложенной посреди березняка, там стоит побывать не экстрасенсам, а криминалистам, «закрывать дела и открывать для себя новый, полный обманов и обманщиков, мир». Старикашка, ничего не зная о местных полтергейстах заставляет Сашу гадать на кофейной гуще, не понимая «я не работаю с этим!», Олегу больше нравится финал: «я просто плюнул ему в кружку, это оказывается проще и доходчевее, чем объяснять, пусть даже совестно». Олег пересказывает все дачные сплетни, девочки с выгоревшими конскими хвостами и плетёнными браслетами рассказывают байки про хозяев самых статных домов, залезших в петлю около полувека назад, Саша предлагает проверить, Олег отмахивается, смело отпуская ручку руля: «там нет ни одного призрака, они выдумывают злой рок, только чтобы повизжать». Сочиняют сами, сами зарывают себя в пыльную дорогу крепкими клещами, смыкающимися на шеях или щиколотках, около кроссовок, эй, рыцарь, закованный в серебристые доспехи, эй, голубоглазый герой, какого рода клешня вгоняет тебя в фуру — очень сложно не визжать «проклятье!», когда громадный кусок сердца превращается в струну небесной арфы — Олег не дышит, едва касается наволочки соседней подушки, от неё исходит тепло. Не явное, скрытное, как объятие дерева, если прислониться к нему спиной, но это первый след за вечность — около года — неизгладимую вечность, неисправимую вечность, ту, в которой многого хочется, но нельзя, нет ни одного солнечного дня, хотя солнце сжигает плечи Олега, время показывает кукиш и идёт вперевалочку, вразвалочку, ту, где Саши уже никогда не будет. Ни преломления граней, ни ссоры между мирами, это всемирная оплошность — точка в протоколе, в приговоре, после решающей двойки, взмахни руками и взлети, как птица, всё равно ничего не изменится. С соседней подушки на Олега смотрят зеркальные глаза, к наволочке скатывается первая слеза — Олег смаргивает её и не хочет поднимать веки, ведь всё исчезнет, но нет, не исчезает, только обретает чёткость, яркость, плоскость его щёк, жесткость глаз, неужели это сейчас. Олег задерживает дыхание, это вроде бы нежелательно, а может быть и поощряется, к чёрту правила — это ведь Саша, он же дурик, он же Шурик, он же опора-и-гордость-семьи, целый и не разваливается на куски, не сжимается в гармошку из жидкостей и костей, отлично, классно, вырвиглазно, Олег чувствует, что слезы разъедают щёки, пытается вздохнуть, но выходит только гром. Когда-то сложно заставить себя проговаривать всё, что визжат и вопят, читают рэпом или шепчут в ухо, тихо, но угрожающе, сейчас кажется совершенно невозможным разомкнуть рот. Ярость, как целая драконья душа в крошечном олеговом тельце изредка бывает хороша — «да я тебе ебало разобью!» — но чаще совсем некстати, Олег не знает, что сказать, куда послать этого призрачного засранца, к чёрту ведь уже поздно. Саша проводит плазменной ладонью мимо глаз, они меняются, вместо цвета дна в бассейне появляется зелёноватый, зацвётшая вода, старая баня и стрекоза, Олег не понимает, Саша объясняет: «если сильно захотеть», и от голоса по ту сторону грани разносится эхо, впервые ощутимо, даже болезненно, Олег тянется к вискам, сгибает колени. В голове огромный-огромный кит, он кипит от боли и жары, не рви его сухую шкуру, пожалуйста, не рви — Олегу удаётся что-то промямлить вслух, хотя он думает, что совсем стух, потух, иссяк. Хочешь верь, хочешь не верь, а язык это карамель, мягкая, плавкая, совершенно непригодная для разговоров — с секунды, когда серебристый капот превращается в сплющенную консервную банку, с момента, когда Саша дырявит лицо и затекает в решётку кондиционера Олег может только кричать. Саша тушуется, почти в прямом смысле рассыпается, говорит «прости», уже тише, Олег тянется к горьким линиям Сашиных скул, грань миров преломляется, так воздух плывёт в максимальной близости от костра, к сожалению, дальше нельзя. Олег слышит «ну вот, я пришёл, наверное затем, чтобы напомнить тебе, что такое бритва», Саша указывает на заросший шрам над губой, явь пузырится, как ожог, и совсем тихо, Саша добавляет «хлюпик». В одном «хлюпик» любви хватит до лохматой олеговой головы и дальше, выше чаек и облаков, но Олег сделан не только из воды, умелых, но ужасно пугливых китов, но и из чистой ярости — «специально прятался, да?!», Саша блещет стрекозиными глазами, говорит «пятьдесят на пятьдесят, знаешь, когда переезжаешь, образуется так много дел», зеркальные глаза смотрят в карие, как подзатыльник после смешной, но немного пошлой шутки. «Мне нужно кое-что спросить у тебя», Олег скашивает взгляд на луну, она посылает сырные или меловые сигналы, «ну же, смелее, ты же так этого хотел, так этого ждал», сбоку доносится доверительный шёпот, хорошо, что не видно глаз: «не реви, так ты глушишь слух» — как щелчок, включающий пожар, постройка трещит сосновой смолой — «как не плакать, это же не игра», Олег двигается, так, что грани опять не нравится, но обращать внимание на её капризы не остаётся сил. Сердце опухает, как лицо утопленника, это от крови, это от боли, Олег ест слёзы, будто бьёт зеркало, случайно, а не для умерщвления грани между мирами. — Кем же ты для меня был, кем же ты был? Всегда и везде, когда на листе запекается любимый пирог, а ты промываешь травы и напеваешь что-то лёгкое, летнее, но уже осеннее, далеко от головокружительной весны, и когда от злости сводит кости, признай, в тот раз она оказывается права, признай, ты лопаешься далеко не от негодования. А тогда, кто ты мне тогда, в палатке, секунды сладки, милый семейный кемпинг, тент пропитан холодом с земли, между нами три сердечных удара, даже два, их я беру на себя. Нас разделяет пробел между щелчком рубильника и искрящимся плевком розеток, ты не спишь, я точно знаю, что ты не спишь, тебя выдаёт вода глаз. Что же будет, если орех смелости стукнет тебя по затылку, ты же и так разрезаешь лицом духоту, как метеорит вспарывает атмосферу, что, если ты поцелуешь меня — не поверхностно, но и не чересчур увлеченно, между поцелуем на ночь для ребёнка и киношным, когда встречаются после долгой разлуки, не яростно, а отважно. Один поцелуй, в корне изменивший направление мирского колеса, ни за что не поверю, что оно остановится и выломает себе все спицы только из-за бантика губ на шраме, кем же ты станешь для меня тогда, а? Перебежка, передышка, Олег ожидает бурю, такую, что вытряхнет его из дома, отведет на заросшее хвощем болото и утопит в нём, не найдя ни топи, ни относительного глубокого места, на койке становится тесно, хотя Саша, кажется, ещё немного угасает, теперь это похоже на обычную связь — как ловить снежинки, капли дождя ртом, одна прилетит на язык, тридцать пройдут мимо. — Если тогда ты бы меня поцеловал, возможно, я бы рассказал, что при каждой ссоре ты рвёшь мне сетчатку, как бульдозер брусчатку, я мёртвая птица и пропариваю головой песок, ты дурак, чувак, а я хочу целовать твои губы, ломать ребра каждому, кто посмеет кинуть «старик!», тыкаться в ладонь, как глупый щенок, якобы не понимая, зачем тебе нож и хна, хочу вымазывать твои плечи в сметане, когда солнце откусит от них кусок, слушать, как звенят цацки на твоих запястьях, глупые наставления — «никаких нервов, они всем мешают и только ломают лесенку, по которой ты шагаешь за грань» — да, когда мы ссоримся, хочется открутить зеркальноглазую голову и поиграть ей в пинг-понг, но потом хочу целовать тебя в лоб. Но блядская случайность стукает по шее — ты умираешь, и с тех пор я не могу ответить на этот вопрос. Саша блещет глазами, как большими зеркалами, кажется испуганным, подчёркивая редкость, раритетность секунды, подрагивающих от страха полтергейст встречается не на каждой улице, не в каждом доме. «Э-э-э» и «мне жаль», наверное, он облизывает губы, или сглатывает, ещё не отводит от себя мирские привычки, хотя там, где он сейчас плавает или лежит неподъёмной ношей они совершенно не нужны. Саша говорит долго, упорно, некоторые реплики остаются в грани между мирами, хочется разломать доставучую черту, как фосфоресцирующую палочку, «попробуй поорать, разбить окно, напиться, жить и чувствовать, ты же знаешь, что я скажу: теперь ты один и всё решаешь сам, только, прошу, не убивай в себе этого кита, серьезно, мне всегда нравилась эта метафора, лёгкая, но всеобъемлющая, я ждал, когда ты подойдёшь с ежедневным «сейчас он кричит», «а сейчас спит». Олег вытирает лицо запястьем, хмыкает «даже после смерти ты в своем репертуаре, знаешь, в самом начале мне до дрожи хочется зажечь свечу и подсмотреть, одёргиваю себя, это не этично и эгоистично, за метаниями, должно быть, очень интересно наблюдать. И я до сих пор мечусь, в какие стороны и дали мне податься теперь, в какую вышину вырасти, на какой луг выпасти мысленный скот, шагать по раскалённому песку или хранить обет молчания в тибетских горах, единственное место, где знают как лечить страх, как употреблять его на завтрак или перекус, впервые за жизнь ты заправляешь моими снами, ага, слабо верится, понимаю. Подскажи же, что делать теперь?». Саша пожимает плечами — Олег долгими ночами бредит, как когда-нибудь увидит любого призрака в такой точности, на одной с ним плоскости, не думает, кто может им оказаться — и наклоняется, перебирается, ощущать призрака на себе странно, для некоторых неприятно, для Олега желанно, но он не скажет этого даже себе, так проходит минута, две, Саша целует Олега под ухо. Олег снова не дышит, не слышит, что в окно порывисто бьётся дождь, ветер, луна сдаёт позиции, наплевав на свои белоликие принципы, пламя свечи двигается, колышется, пытается удержать отражение мира в осколках зеркала. Получается плохо, совсем ничего не выходит, капля огня покидает тело фитиля, стекает тёмным воском. Саша расслаивается, растворяется, наверное, больше по своему желанию, чем мановению свечи, Олег слышит хрусткий шёпот, приложенный к поцелую на ночь:

just sleeeeeeeep

just sleeeeeeeeeeeeeeeeeeeeep