Яхонтовый зайчик

👓

На улице заметно смеркалось. Снегопад, который еще совсем недавно сжигал мои ладони в морозном пламени, неохотно уступал место снежной пыльце, слегка прилипающей к поверхности заиндевевшего и весьма “непоседливого” окна. В домах, проплывающих мимо, уже загорался свет… Милицейский «УАЗ» карабкался по поселку вальяжным устремлением. На дорогах, как всегда, было пусто, но старлей, везущий нас сквозь безлюдные улицы, по всему вероятию, не испытывал особой нужды куда-то спешить. Разве что его громадная рука, переключающая передачи, временами уж больно озабоченно вгрызалась в черную рукоять. - Ну что, ребятишки, как у вас дела в школе? – юбилейным голосом поинтересовался участковый, то и дело, бросая в зеркало заднего вида, блестящий лукавым любопытством взгляд. Я был не единственным пассажиром в этой странной поездке. Рядом, на заднем сиденье, тихо прижавшись к правому крылу, сидела Аня. Она умудрялась быть настолько незаметной, что на мгновение я даже позволил себе позабыть о ней. Тем не менее, она была здесь. В машине своего отца, который не выказал ни малейшего удивления в том, что видел нас вместе. - Все, как обычно, п-пап… - ответила девушка, не отрывая серых глаз от окна. Смотреть куда-то еще она отказывалась напрочь. Тихонов усмехнулся. - “Как обычно”, говоришь. Ну-ну… - помолчав с минуту, он полушутливым тоном обратился ко мне, - Петров, а я и не знал, что ты окажешься таким шустрым. Морозова-то знает? … Неловкую тишину развеяла из ниоткуда взявшаяся кочка, из-за которой машину не хило так тряхануло. И так вышло, что мы с Аней случайно прибились друг к другу; ее глаза, полные неподдельного страха, наконец, взглянули на меня; и я был готов покляться – в моих плавало абсолютное то же. Она оттолкнулась первой, вновь придавшись бесстрастному окну. Да, блять! - не сдержался внутренний голос, - Что из слов: “Пиздуй домой”, тебе не ясно, а? Нахрена ты к этой Тихоновой снова полез? Что, в кои-то веки потрахаться захотелось? Скрипка тебя бортанула, и ты решил сыскать утешение в стесняше? Отличный, сука, план! Надежный, как Ельцина печень! Только вот ты не учел, что кучером станет ее батя, который будет очень не прочь подержать для вас, идиотов, сраную свечку! Мои ногти кипящей злобой впились в красную ладонь. ЗАТКНИСЬ. НАХУЙ. Цинизм моего больного Альтер-эго всегда выбивал меня из калии, но сейчас, когда в окне отражаются голубые глаза, чье доверие я безвозвратно предал… Ты прекрасно понимаешь, для чего она мне нужна, - хладнокровно ответил я, стараясь изо всех сил, нащупать эмоциональное равновесие, - И поэтому… …и поэтому я тебе говорю: НЕТ! Аня – это ходячая проблема, катастрофа, если хочешь, от которой мы должны держаться, как можно дальше. Тебе ведь, калеке, намедни уже разжевали, кто она и что. Недостаточно? Снова хочешь по ебальничку своему красивому получить? За то время, что внутренний голос сходил с ума, машина миновала перекресток, на котором дала резкий поворот на право. Мы завернули в улицу, по которой еще вчера я провожал Тихонову до дома. - Кстати, Антон, у меня есть для тебя очень хорошая новость, - заявил старлей, вновь впиваясь своими тяжелыми глазами в зеркало заднего вида. Аня, заслышав это, как-то неопределенно качнула головой. – Хотя вру – две хорошие новости! Его крайне веселый голос почему-то вызывал у меня внутреннее напряжение. В такие минуты, голову, пусть и не сильно, но потихоньку начинает сдавливать эфемерный обруч; вместе с тем, первобытные инстинкты обретают право бить по колоколу бессознательного маленькими, но упрямыми молоточками: “Проснись. Здесь что-то не так.” - Подвижки в расследовании?.. – невинно предположил я. Тихонов широко улыбнулся. - Еще бы! Но перед тем, как я тебя обрадую, ты мне не расскажешь… - он выдержал секундную паузу, - Кому это ты так сильно оказался нужен? … Краем глаза, я заметил, как Аня медленно прикрыла подведенные черной тенью веки. В них ясно читался тихий, неприкрытый излишней мыслью траур. - Простите?.. - Спрашиваю, кто разукрасил тебя так мастито? – смеясь допытывался Тихонов, сбавляя скорость автомобиля, - Неужто с Пятифановым что-то не поделили? Неплохая версия, - небрежно бросил В.Г. - Может, воспользуемся? Все-таки, это почти правда. Не станешь же ты всерьез рассказывать о том, как неверующий Фома чуть было не надругался над местной Сонечкой Мармеладовой… Я невольно взглянул на Аню. И ничего. Конечно, она ничего не расскажет. Ей это банально не выгодно. И своим мрачным молчанием она невербально дает понять, что и мне стоит помалкивать в тряпочку. И потому… Правое ухо опалил смущенный голос. - Он вступился за меня. Машина дала резкий СТОП. … ОН ЧТО ЕБАНУЛСЯ?! – завопил внутренний голос, - У меня чуть сердце в лобовое стекло не улетело! — Это правда, Антон? – как ни в чем не бывало спросил Тихонов, поворачиваясь ко мне. Его глаза смотрели на меня едва ли не с отеческой нежностью, отказать которой – все равно что признать себя виновным во всех смертных грехах. Глядя на девушку, я не скрывал красноречивого изумления. - Э-э-э… - Я в тебе не ошибся, Петров, - заключил старлей, хлопнув меня по плечу. – С этим расследованием я, как белка в колесе – ничего кроме него не вижу. Вон, за дочкой даже своей не уследил, - и он бросил на Аню очень быстрый, но отчего-то очень холодный взгляд. - А ты молодец. Не прошел мимо, когда человеку потребовалась помощь. Уважаю. Когда-нибудь я тебе обязательно за это отплачу, так и знай. Мне стало неловко. Особенно от густых мешков у него под глазами. - Да не стоит… - скромно пожал я плечами. Тихонов безапелляционно покачал головой. - Еще как стоит! И в честь такого события, я приглашаю тебя к нам с Аней в гости. Сколько у нас там… - он взглянул на часы, - О! Как раз к ужину подоспели. Я заколебался. Меня смущало чрезмерно быстрое развитие событий. Еще какой-то жалкий час назад я с позором расстался с Полиной, а теперь меня зазывает к себе в гости милиционер, чьи намерения все более и более походят на… Зятенька. Зятёнушка. ЗятЁк! Веселье внутреннего голоса заставило меня поморщиться. Какой же ты циничный кусок дерьма… Зато у меня мозгов побольше, - парировал он. - Тебя не смутило, что бравый блюститель порядка и отец года даже не потрудился поинтересоваться, от кого КОНКРЕТНО ты уберег его родную доченьку? Ему как будто похер. Словно он и не слышал ничего. - Отставить сомнения, Петров, - махнул Тихонов рукой. – Дай мне возможность ответить добром на добро. Тем более, мне хотелось бы поговорить с тобой о некоторых аспектах расследования. Ведь именно благодаря тебе, дело получило очень… Ну, очень хорошие подвижки. Я уже догадывался о чем он мне расскажет, вот только его напор казался немного странным, если и вовсе не чудаковатым. - Как скажете… - согласился я. Хлопнув в ладоши, следователь вышел из машины. Милицейский бобик аккурат стоял возле дома Тихоновых: двухэтажное жилище с широкими окнами и старой террасой вновь выглядывало из-за стройного деревянного забора с застывшим в немой издевке выражением. С улицей было и того хуже – по ней, как когда-то, разливались краски рубинового солнца; а они же разжигали в груди приятные и оттого очень горькие воспоминания: томное дыхание, страстные объятия и нежные губы, не знающие никаких границ… Проклятое место, - с ненавистью заключил я, невольно взглянув на коварную искусительницу, сидящую рядом. И я понял, что в эту минуту мне стоило совсем не много – протянуть к ней руку, и вот – она уже бережно проходит по бархатной коже, отдавая особое предпочтение тонко вырезанным губам и скулам... Но то было вчера. А “Вчера” я похоронил час назад на ветхой скамейке. - Ты изменился… - раздался ее раскаленный шепот. И в машину за сим вошел уличный холод.

𓃢 𓃢 𓃢

Блеск тихого огня, отражающийся в запотевших линзах, никак не выходил у меня из головы. Запах крови, ползущий за мной по пятам, пробуждал боль, некогда перевязанную тонкими бинтами… — Это никуда не годится, - процедила я, перехватив рукав убитого мальчика другой рукой. Вот только боль не обманешь – это было лишь начало. ~Как думаешь, мы тут долго будем одни? Вопрос, на который я отвечаю каждый день: Глупыш! Мы всегда будем одни. Но всякий раз у него откуда-то возникал новый: ~Но ты же со мной, - возразили до боли выразительные в своей детской наивности глаза. – Ведь так? Я щелкнула его по лбу. Ты – это я. А я – это ты. Поэтому мы всегда будем одни. Хихикнув, я пригрозила ему пальцем. Запомни! И впредь не задавай больше таких глупых вопросов, а не то – обижусь. Небо темнело, звезды становились ярче… - Детские шалости, которых никогда не было, - пробормотала я, не разбирая безымянной дороги. Лес, подобно бескрайней вселенной, все тянулся и тянулся куда-то… А ночь была не прочь наряжать его по своему капризному велению: стирая лишнее – добавляя необходимое. Так, под ногами зашуршало серебро; деревья смешались с холодной тенью; а призраки, проходящие мимо меня, вдруг остановились и пристально с выражением зевак, глядящих на палача, вгляделись. Это стало последней каплей. - Что?! – вскричала я, оглядывая каждую душу, по несчастью заточенную в этом проклятом лесу. Тут были все… Люди, умершие этой зимой, чьи листовки о пропаже будут висеть еще невесть сколько; умершие пионеры, ожидающие коммунизма; умершие узники, некогда отбывавшие свой срок в ГУЛАГе; умершие казаки, партизаны… умершие люди, жившие век… века назад. Меня окружала целая история, отображенная в безразличных лицах вечно гуляющих по лесу мертвецов. Только знаете что? Мне давно на это НАСРАТЬ. - Да, он умер. А если оставить глупую человеческую лирику, так и вовсе – сдох! Как обыкновенный комар, чье существование опротивело тому, кто покрупнее; как обыкновенная псина, чью тушу не заметил какой-нибудь непримечательный ублюдок-водитель… Не сдержав чувств, я рассмеялась горьким смехом. - Да, Господи, вы на себя посмотрите! А, точно! Вы же не можете, ха-ха-ха! Друг-друга видите, а себя оглядеть не в состоянии! Я смеялась жутким смехом и не могла остановиться. - Убейте меня, если хотите – я полностью в вашем распоряжении. Если хотите я могу встать перед вами на колени! Хотите?! Каждое слово, произнесенное мною в настоящем, отзывалось нежным прикосновением в прошлом. На замену детским вопросам пришло уже что-то более взрослое и решительное… Будто я сделала невольный скачок, который перенес меня из воспоминаний несуществующего детства в воспоминания несуществующей юности. ~Не хочешь сходить в театр? – поинтересовался тот, у кого уже сломался голос. Но его образ оставался смутным и лишь иногда он мелькал тем самым огнем в потрескавшейся линзе. В то же время призраки молча продолжали наблюдать за обезумевшей лисой… У-у-у, а ты, оказывается, у нас не столько галантный кавалер, сколько матерый волшебник! Где ты в этой дыре театр-то найдешь, интересно? Из магического котелка достанешь или Юрия Лонго призовешь? Он нахмурился. И отвернувшись, пробурчал: ~Не хочешь – не надо. Этого стоило ожидать. Вот только от меня так просто не отделаться! Не дав обиженному мальчику сделать и шага, я тут же обхватила его за спину, крепко прижав к себе. С тобой я пойду куда угодно, - горячо прошептали мои губы, прикоснувшись к красной, как цветущий мак, щеке. – Хоть на край света! И когда миру станет не до нас – спрыгнем с него вместе. ВМЕСТЕ! А то знаю я тебя, хитреца! Меня столкнешь, а сам потом будешь жить свою веселую-превесёлую жизнь! Ага, фигушки! Здесь, я, конечно, явно взяла лишку. Резко развернувшись, он обдал меня взглядом, в котором читался ледяной укор и… страх. Кромка жгучего страха впилась в мое сердце, сведя вечную насмешливость к детской стыдливости. Высвободившись из моих рук, юноша сказал: ~Я тебя никогда не брошу. … Лисица уже давно сидела на коленях. Руки твердо упирались о землю, а горькие слезы текли по щекам, приземляясь огненными каплями на снежные покровы. Призраки продолжали кружить вокруг меня, как коршуны. Ведь им было очень любопытно посмотреть на палача, который плачет. Разве у него могут быть какие-то слабости? Он убил раз, убил второй… А рука его все не дрожала и не дрожала. Что же изменилось на сей раз? Правильно. Ни-че-го. Потому что жалеет-то она, дура, саму себя, а до мальчика, который лежит совсем рядом мертвый, ей и дела нет. О… А вот, кстати, и он. Стоит себе покойно, как и прочие, и глядит на свой труп стеклянными серо-зелеными глазами. Лисица, заметив его обглоданную шею, печально покачала головой. - Прости меня, Лева… - сквозь слезы проронила она, пытаясь снять лисью маску, - Я-я… Девушка не договорила. Лес поразил страшный гул. Всем было известно, что это значит. А потому призраки разбрелись во тьме, кто куда; а плутовка, утерев тихую боль, надела свое лицо обратно. Карета была подана – черные врата открылись.

👓

В промозглой тени прихожей робко засверкал тусклый свет; подмигивая серебристой крошкой, он едва ли отталкивался от смолистых и обнаженных стен – настолько слабым и бесполезным казалось это свечение. — Господи, да тут глаз можно выколоть! - справедливо заметил Тихонов, пройдя по коридору пару степенных шагов, - Всё никак руки не доходят эту дрянь стеклянную сменить… — на секунду его серое, испещрённое морщинками лицо исказила гримаса мимолётного сожаления. — Но ничего, в гостиной будет посветлее. И хотел бы он скрыться за коридором, да вот только по какой-то причине участковый просто стоял и молча куда-то смотрел, буравя тяжелым взглядом ведомую только ему одному точку. Поначалу я попросту не обращал на это внимания, но когда странность затянулась до неприличия, игнорировать это стало невозможно. — Что-то не так? – спросил я. Старлей молчал. С далека его фигура казалась пугающе двумерной. Словно в конце коридора стоял вовсе не он, а огромный портрет, на котором был изображен его бесстрастный и мертвецки плоский лик. По спине пробежал легкий холодок… Что-то похожее я видел в музее Софии, в Болгарии: девятый зал искрился изобилием гениальных работ второй половины девятнадцатого века; среди них можно было встретить творчество Жоана Миро, Пабло Пикассо, Сальвадора Дали… Но в воспоминаниях огненным клеймом отпечаталась только одна картина — «Люцифер» Франца фон Штука. Убийственный взгляд падшего ангела вернул меня в тот чертов дом на Нейболт-стрит. Только вот если на кровавых страницах Кинга нехило пованивало сточными водами, то в «моем» доме воняло сладко жареным мясом. И если, как следует, вглядеться… На расстоянии вытянутой руки, на другом конце громоздкого стола, на меня вновь смотрят все те же мутные, преисполненные тихой жутью… Et---------- Satan ------- -conduit-------— -le--------------—- bal!-----------—-— … От присутствия Тихонова не осталось ничего, кроме тени, ползущей за ним тонко вытянутым следом. Ругнувшись, я мимолетом сделал все необходимое: куртку и рюкзак — на крючок, а ботинки — в затемненный бок. А что, собственно, Аннушка? – резонно спросил В.Г. И действительно. Ани нигде не было видно. Похоже, я настолько был предан своим мыслям, что даже не заметил, как ее милость ускользнула прочь. Вообще-то я про ту, что масло на трамвайной станции разлила, — пояснил чертов бес, рассмеявшись гнусным смехом. — Ну ты понял? Ты понял, да? Я хмыкнул. О, черный юмор. Как я его люблю… Очевидно, она нас избегает. Причины? Их много. И если быть до крайности честным: плевать я на них хотел. Пусть делает, что хочет. Единственное, что я от нее хочу, – информация. И я добуду ее. Так или иначе. Внутренний голос гадко присвистнул. Каков тигр… А ты не поперхнёшься? Что? Язык-то у нее длинный. Ну ты и сам знаешь… Прикусив губу, я двинулся к гостиной. … Дом на удивление оказался огромным. Во многом это было связано с причудливостью советской планировки: комнаты разнились от слишком маленьких до слишком больших; причем в последних, если подвернется случай, часто можно было наблюдать известную громоздким домам «шероховатость» или «крупно нарезанную» грубость: где-то посреди комнаты будет стоять неуместный круглый стол, на нем же естественным образом расположится пыльная кучка доисторического хлама: от пожелтевших газет и толстых альбомов до керосиновых ламп, знавших не одно столетие; тут же на затертой временем стене гордо будет висеть календарь за 92-й год, покрытый всеми возможными язвами… Но достоинства на этом не заканчиваются: к такой комнатке точно будет привинчена какая-нибудь бежевая и очень скрипучая дверь с облупившейся краской, которой никак не окажется в комнате напротив; там же, как ни странно, время соотносится с ныне текущим; и если проявить толику внимательности, то в мило стоящем диванчике с пышно подбитыми подушками, напротив которого будет стоять высокий книжный шкаф с тремя бумажными рядами, и толстым ковром, сшитым с явным намеком на византийский орнамент, с решительной точностью можно углядеть ловко блуждающую женскую ручку, что бывает здесь не чаще чем раз в день. Подобный принцип распространялся на весь первый этаж. Коридор, по которому ступала моя нога, был достаточно узким и практически незаметным: темные стены упирались в высокий потолок, к которому наглухо были прибиты запыленные лампы. Они, в свою очередь, имели форму хрустального бутона с коричневатыми узорами, проходящими тонкими линиями вдоль верхних и нижних краев. Там же, если хорошо присмотреться, появится глубокая полка с книгами, чьи углы и грани уже давно стали собственностью шустрого членистоногого, паутина которого раскинута легкомысленной серебристой сетью, лишний раз подтверждающей его железное на то право. Словом, обычный коридор, но было в нем что-то отталкивающее; что-то, что вызывало легкую тревожность, перемешанную с чувством бесконечно «проходящего»… Словно темный коридор и все остальное в этом доме безнадежно застыло в одном мгновении и, как некогда красивая роза, продолжает увядать и увядать… Теряя цвета и лепестки, Аленький цветочек умирает в редеющей вечности. … Дойдя до гостиной, я уже никуда не вглядывался. — Ну как тебе наше гнездышко? — спросил Тихонов, небрежно осматривая внутренности холодильника, располагающегося на границе между ромбовидной гостиной и мелкой, совсем невзрачной кухней, — Ты, наверное, и знать не знал, что у какого-то там скромного служаки могут быть такие витиеватые хоромы? На слове “служаки” он сделал особый акцент, в котором сквозило плохо прикрытое обвинение. Но окинув меня быстрым взглядом, следователь лишь весело усмехнулся. — Да ты не тушуйся, я шучу. Эта махина сейчас больше походит на сарай, чем на приличное жилище. Куча комнат, простаивающие, как бесхозные стойла без дела. Эх, а ведь раньше… Тут Тихонов резко замолк. И пока он вглядывался в холодильник, его рука медленно подбиралась к лицу, оттирая злополучный пот со лба. — Раньше тут было столько народу, что и не протолкнешься. Особенно в праздники. В Новый год, в Пасху… Взрослые, как это бывает, спорили о вечном. Приходя в нужную кондицию, каждого присутствующего рано или поздно потягивало в “кухонную” философию. Ха, и никто из этих любителей пофилософствовать даже не подозревал насколько глупыми эти споры о “вечном” окажутся через каких-то жалких пару лет. Другое дело — дети. Им бы и дальше беззаботно бегать по комнатам, резвясь и радуясь простым мгновениям, которые никогда не закончатся. А если и закончатся, то обязательно начнутся снова. Но как видишь, у бога свои планы. Кто-то вот возьмет и пропадет. А кто-то… — он посмотрел на меня, — в связи с этим, повзрослеет. И нет больше детства. Ни для того, ни для другого. Я молчал. Его монолог почему-то напомнил мне о похоронах, где зачастую только у какого-нибудь “особенного” будет припрятана длинная портянка, сотканная из слезоточащей скорби. — Тебе знакомо это чувство, Антон? Нет. — Была одна жизнь. А теперь совершенно другая. Как после переезда, которого ты никак не планировал. И лежишь ты такой на кровати ночью и думаешь: что же такого на белом свете могло произойти, что аж лес за окном закачался?.. Тихонов уже давно оставил холодильник в покое. Его взгляд, доселе направленный в двустворчатое окно, где по темному небу кровоточили лучи уставшего солнца, в конце концов, коснулся моего. И стоило бы мне признаться: мягкий голос старлея подействовал на меня умиротворяюще. А располагающая откровенность побуждала соответствовать ей без оглядки – как ребенка, завидевшего улыбчивого, а значит, очень доброго взрослого. Вот только… Я скупо усмехнулся. …злая ирония состояла в том, что это уже не первый дом, где мне по итогу были не рады. Заметил это Тихонов или нет — я не знал. Но что точно от моих глаз не улизнуло, так это то, как густые брови блюстителя порядка сомкнулись в хмурый и очень прочный замок, заставив при этом тонко нарезанную морщинку надломиться. — Я… — прошипело горло. Раздался звонок. На маленьком столике, что незаметно прижимался к стене, заревел черный телефон с бело-гравированным диском. Тихонов находился от него совсем рядом, а потому ему никакого труда не составило дотянуться до звенящей шарманки в мгновение ока. Но перед тем, как ответить, он бросил мне весьма надсадно: — Сходи, пожалуйста, за Аней. Будем ужинать.

***

Лестница казалась такой же незаметной, как и ранее упомянутый коридор. Однако грубой чертой, определяющей разницу между, скажем, крыльями летучей мыши и какой-нибудь безобидной птицей, были красные ручьи, что мерно текли из широкого окна, располагающегося напротив — вплоть до самой первой ступени длинной, но незаметной лестницы. Попробуй еще найти ее в этом галеоне без парусов… — мысленно негодовал я, чуть опустив голову, чтобы укрыться от солнца. В.Г., конечно же, не мог оставить сей пассаж без внимания. Здесь так принято. Галеон без парусов, под стать дамам без трусов. Я закатил глаза. Ты… Смотри! — крикнул он, — Вот она! Слева! Невольно и молниеносно я повернул шею так, что хрустнула она бедная сразу и во всех местах одновременно. Глаза же мои, пораженные искрами, вместо предвосхищаемого “чего-то” уперлись в глухую стену, где висел затертый образ Девы Марии. — Сука, — процедил я, потерев больное место. Ты как будто ожидал увидеть что-то другое… —изумленно возразил внутренний голос, — А про Деву Марию ты зря так. Кто ж за тебя распутного и похотливого червяка перед господом богом заступится, если не она? А? Между тем, второй этаж был в моем распоряжении. Ты же не думаешь, что Анечка тебе вот так запросто все расскажет? Мы уже убедились, что “Стесняша” — это лишь ловко расписанный образ, а остальное — потемки… Сумрачная вуаль, местами порезанная красными лучами, накрывала собой светлые стены, обделанные бумажными обоими с незамысловатым узором: ромбовидные фигуры подобно пазлам образовывали этакую кольчужную сцепку, в центре которой жирной точкой был вкраплен черный горошек со сверкающим отливом. Однако различия на этом не заканчивались: в отличии от убранства первого этажа, здесь — всего три комнаты, и у каждой была собственная дверь. Знаешь, наблюдая здешнюю жизнь, я все больше начинаю убеждаться в том, что быть тут кем-то одним – не вариант. Внутренний голос усмехнулся цинически. Будто в другом месте иначе… Шекспир, если ты не знал, уже давно закрыл эту тему, сказав однажды: “Весь мир — театр”. Так что чему тут удивляться? Я стоял на перепутье. Как на зло, все три двери были закрыты. А ты крикни: “Дуся! Открой!” Я поморщился. Нет, ну это уже слишком! В.Г. был настойчив. Хочешь сказать, что она не такая? Мы еще НИЧЕГО толком о ней не знаем. Все мы знаем, — говорил он. — Просто ты никак не хочешь признать, что по одному жалкому мановению нижней губы тобой воспользовалась местная шл… *Щека вспыхнула розовым огнем. Внутренний голос этого никак не ожидал, а потому и заорал он, как дрянной кот, которого ошпарили холодной водой: Ты что, БЛЯТЬ, серьезно щас ударил МЕНЯ через себя?! Да, я ударил ТЕБЯ через себя. Еще вопросы? Вопросов не последовало. И не тратя ни секунды более, я дернул за ручку ближайшей двери… Промах? Как знать. Кабинет. В кабинете стоит стол. На столе лежит бумажная кипа: фотографии, документы, папки… Странно, что несмотря на тонкую рубиновую полоску, проходящую между темными шторами, комната была окрашена исключительно в черно-белые тона. Я как будто открыл окно в нуарный детектив… И снова. Все такое двумерное, как на фотокарточке или… — Меня там нет. … Дверь закрылась. Сбоку от меня стояла ранее упомянутая Анечка. Несмотря на свою природную застенчивость, ее большие серые глаза, вымазанные густыми тенями, были полны примесью тихой встревоженности и злобы. — Нехорошо шариться по чужим комнатам… — вполголоса сказала она, смотря на меня снизу-вверх. Томительный запах сирени вновь тонкими нотками отзывался в пространстве. — Я искал тебя, - ответил я, немного опешив. Девушка пожала плечами. — Нашел? Пойдем. Она было сделала шаг в сторону лестницы, но моя рука успела ухватить девочку за локоть. — Стой. Нам нужно поговорить. Брюнетка попыталась вырваться, но не-а — мои пальцы вцепились в нежную ручку крепко-крепко. По всей видимости, сейчас Аннушка не шибко-то видела смысл разыгрывать передо мной милую и невинную девочку. — Поздно. — усмехнулась она, — Я уже пыталась с тобой поговорить. Помнишь, чем это кончилось? У меня дернулся левый глаз. — Что, прости?.. — прошипел я, чувствуя, как к щекам приливает горячая кровь, — То есть ты хочешь сказать, что это я виноват?! Столкни ее с лестницы, - шепнул внутренний голос. — А кто? – и тут она невинно захлопала своими проклятыми глазками. Видит бог, в этот момент я был готов размножить ее сучий череп о стенку… — Кто прижал меня сегодня к стенке и назвал “шлюхой”? В это время на первом этаже заиграла песня Цоя: «Закрой за мной дверь, я ухожу.» И не сдержавшись, я захохотал во все горло: — Я назвал тебя так, потому что из-за твоей “благодарности” в виде блядских конфет, я чуть было не СДОХ!!! Девушку мои слова никак не удивили. Она вновь попыталась вырваться, но на этот раз я как следует прижал ее к стенке. (все повторяется, черт...) Нет, тварь, ты никуда не уйдешь… — Ты сам виноват, — говорила она, отталкивая меня в грудь. — Я оставила тебе записку. Кто знал, что ты не умеешь читать… Ее горячий шепот опалял мое и без того разгоряченное лицо. — Какая же ты сука… — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как руки, упирающиеся о хрупкие девичьи плечи, начинают предательски дрожать, — То есть, тебе было важно только откреститься, да? Мавр сделал дело, мавр может уходить. А на пограничные случаи нам ВСЕЙ больницей ПОХУЙ! Пока мы обжимались в багровых потемках, Цой внизу во всю распевал свои меланхоличные куплеты: “Если тебе вдруг наскучит Твой ласковый свет Тебе найдется место у нас Дождя хватит на всех…” Наконец, Аня наступила мне на ногу. О, очередная попытка сказать: “Ни-ни”. Злость серых глаз сменилась неподдельным изумлением. … Кажется, фразу внутреннего голоса я проговорил в слух… Но то был лишь жалкий миг. Девушка перестала сопротивляться и даже напротив — крепко обхватила меня за шею. — Хочешь правды? — спросила она, глядя мне точно в глаза, — Хорошо. Тогда скажи: что ты делал в лесу этой ночью? … Я успел только облизать свои губы, как в них с томной жадностью впились другие. Поцелуй продлился не меньше пяти секунд, но этого однозначно хватило, чтобы стальная хватка дала слабину. Коварная брюнетка воспользовалась этим мгновением, и выскользнула из моих тисков, скрывшись за темной лестницей. Б Л Я Т Ь — Это Ад… — произнес я, невольно смакуя послевкусие, оставленное сладкими губами, — Это ЕБАНЫЙ Ад! В то время школьное черное платье, плотно обтягивающее ее точенную фигуру, блестящим пятном двоилось перед глазами… А проклятый Цой все продолжал запевать: “Закрой за мной дверь, я ухожу Закрой за мной дверь, я ухожу…” И сквозь эту какофонию пробился низкий голос, от которого у меня похолодело на сердце: — Антон! Ты, где потерялся? Давай ужинать! — Тихонов… — прошептал я, смотря в сторону черной лестницы. Солнце уже давно село. На небе оставались лишь кровавые пятна, медленно стекающиеся к горизонту. “Что ты делал в лесу этой ночью?” — эта чертова фраза отзывалась в сознании, как треснувший лед, что надломился под навесом очень неловкой ноги. А лестница по-прежнему оставалась очень темной. И если спускаться по ней, то только на ощупь…

𓃢 𓃢 𓃢

Тьма пронизывала меня насквозь. Подобное происходит со мной не впервой, но привыкнуть к тому, чего боятся даже призраки, задачка явно не из легких. Тем не менее, страх не был серьезной помехой к пониманию, что видимое мною небытие – всего лишь мост между реальностями. — У-у-у, как все запущено… — проговорила лисица сонливым голосом, — Кем нужно быть, чтобы бояться веселья? Пахнет мерзким могильным запахом… — Ха-ха, кто-то у нас похоже с ума сходит… — насмешливо возразила Я, — Очевидно же, что пахнет попкорном. Лисица принюхалась. Да. Пахнет попкорном. — Вот это я называю: серьезный подход к делу! — довольно пропела я, — А вот и огонек! Далеко во тьме мелькнуло что-то огненно-рыжее… Свечение казалось очень ярким. На фоне всеобъемлющего ничто шарообразные очертания светоча выдавали в нем одинокую звезду. Параллельно с этим, где-то за пределами видимости доносились едва ли различимые отголоски… Смех. Свистки. Неразборчивые вопли… И попкорн. Аромат сладости настойчиво проникал в нос. Как какое-нибудь назойливое насекомое, он ползал по полостям, оставляя за собой приторные следы, возбуждающие слюнные железы. Облизав уста, лисичка процедила сквозь зубы: - Кто смеет веселиться без меня? Ей был дан ответ. На застолье царствуют Короли. А палачи там не нужны. - Враки-враки – тупые собаки! – воскликнула рыжая бестия, ехидно ухмыльнувшись, - Всем известно, что за каждым королем стоит тень, которая всегда знает больше… И потому какая разница: палач это или повар? Главное, что холодная сталь у него всегда на готове. Самодовольные слова плутовки раззадорили сверкающую звезду не на шутку: та стала подпрыгивать вверх-вниз, как хулиганистый попрыгунчик; выглядело это завораживающе: святило, вертящиеся вокруг своей оси, билось о пространство, деформируя его так, что от полюсов звезды исходили заметные “черные” волны – колебания плотного вещества, которое тут зовется очень просто: “Тьма”. Налюбовавшись таким фантастичным явлением, с губ дьяволицы, наконец, сорвалось: — Лиса. Это была команда: “Pons demitte!” Тогда вездесущее ничто прорубила бесконечная полоса, сотканная из белого света. А огненно-рыжая звезда, доселе танцующая средь пустынной вселенной, превратилась в ее мое отражение. — Иди сюда, моя маленькая, — лаской молвила я. Но четырехлапая лисица в ответ на сие благоволение лишь коварно осклабилась и скрылась в потоке яркого света. Хм… — Это ничего, — отмахнулась она, однако в голосе хитрейшей чувствовалось легкое раздражение, — Лисы — народ своенравный. Нечему тут удивляться. И стоило плутовке только сделать шаг вперед, как по сторонам блеснули ряды высоких кристаллизованных зеркал. Но такой ход событий никак не удивил и даже более – вызвал у бестии чувство легкого восторга. - Шикарно… - сказала рыжая, любуясь своим отражением в зеркале. Пожалуй, на всем белом свете не найдется никого, кто мог бы сравниться с этой стервой в степени поражающего неискушенные умы себялюбия. Глядя на свой образ, черты которого так изящно переливаются в свете кристаллизованного градиента, она нежилась перед зеркалом, как опытная фотомодель, точно осознающая, насколько велика ее природная неотразимость. И да, это чертов факт. Она была очень хороша собой. … Вот только в ладони ее все еще хранилась кисть убитого мальчика, чье окровавленное тело не находило в обманчивых зеркалах своего отражения. И тем не менее… Меня страшно тянуло посмотреть на него снова. - Нет уж, - сказала властная лисица, задрав высоко голову, - Мы уже опаздываем. А заставлять ждать очень неприлично. Особенно, если речь идет о сильных мира сего. Я ведь права, Левушка? Мертвец молчал. - Молчание – знак согласия. Довольная собой, рыжая стервь двинулась навстречу свету. Там, по ее мнению, проводилось очень интересное представление. Ну еще бы. На той стороне бушевал такой ШУМ, ГАМ, что любой прохожий определил бы в этих сумасшедших звучаниях только одно: Е*УЧИЙ Цирк. Мнение об этом еще укреплял аромат жареного попкорна, который усиливался с каждым вольным шагом лисьей особы, точно запечатленным высокими кристаллизованными зеркалами; их яркий отблеск очень хорошо напоминал вспышки профессиональных фотокамер, расставленных будто бы случайно — то тут, то там. Совокупность таких мистических образов вызывала у бестии бесовскую улыбку. И под аккомпанемент столь яркого и безумного мгновения, из уст лисицы полилась веселая песенка: “Куда мы идем с Пятачком? Конечно в гастроном! Топ-топ-топ… Зачем идем мы в гастроном? Конечно за вином! Хоп-хей-хоп! А где мы будем пить вино? Конечно за углом! ТОП-ТОП-ТОП… А чем закусим мы потом? Конечно Пятачком!!!” ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП! И тут рыжая не сдержалась: -АХХААХХАХААХАХАХАХХАХАХАХАХААХ! Она больше не шла – она бежала вприпрыжку. И что бы вы думали? Она была не одна! Рядом с ней, крепко держась за ее плутоватую руку, таким же веселым манером бежал раннее убитый мальчик. Только вот с тех пор он заметно изменился: побитая шапка-ушанка превратилась в лихую шапочку, украшенную заячьим хвостиком; темная дубленка теперь – костюм, состоящий из бесчисленного количества плохо подобранных и небрежно пришитых заплат, но какие они были яркие! Ромбы красного, черного, синего и зеленого цветов покрывали собой весь шутовской наряд. А высокий и дерзкий шаг юноши с лихвой обеспечивался легкими туфлями, предназначенными явно для чего-то большего, чем для простой бесшабашной гонки. Но вишенкой на торте была маска. Именно она, очаровательно белая, сделанная из гипса и украшенная пятнами из сусального золота, стала безоговорочным доказательством: Левы тут нет. Нет больше этой ничтожной обузы, которую приходится тащить за собой, как дохлую и вонючую тушу. Нет больше той плаксы, которую следовало бы утопить, как новорожденного котенка! Нет его, нет, нет и нет! Теперь под руку с хитрейшей бежит древний, уже затертый, но не лишенный своей чудесной сути символ вечного веселья и свободы. Встречайте: Арлекино! — Вот он, Свет! – крикнула лиса, бросая быстрый взгляд в зеркало, - Мы тут! … Дьяволица оказалась права: ее, как и новоиспеченного Арлекино, окружало огромное поле, усеянное россыпью из золота; то были многочисленные софиты, пронизывающие своим ярким светом всю арену, сотканную из кокосового волокна; она, как и полагается цирковому манежу, тянулась во все стороны, упираясь в высокие барьеры, за приделами которых сидели незримые, но очень шумные зрители. Оттуда доносились задорные выкрики: “- Арлекино! Это он! Арлекино! Наконец-то, ха-ха!” Я рассмеялась. - Смотрите-ка как этого прохвоста тут встречают! А про меня забыли! Какая отвратительная публика! Слова плутовки были услышаны: с другой стороны барьера тут же выпрыгнул ответный, дерзкий выкрик: “- Что ваш Арлекино? Кому он нужен, когда тут на сцене, перед нами простыми смертными, предстала великая Королева Тайги?” Бестии понравился этот выпад. Она улыбнулась. За сим поднялся очень сильный гул: незримая толпа ожесточенно затопала ногами. Казалась, что вот-вот начнется целое землетрясение… Или и вовсе из самого Ада вылезут разгневанные бесы, чтобы покарать тех, кто нарушил их вечный покой. “- А она победила проворную Рысь? – брякнул гнусавый голос, - Нет! Тогда не королева она нам, а так – девка ряженная!” Замечательно… - думала лисица, – Кто-то из вышестоящих, очевидно, решил поднять ставки. Одного “приведенного” Арлекино им уже недостаточно. Ну-ну… Слегка склонившись перед любимцем публики, я вкрадчиво шепнула ему в ухо: - Начинай, Левушка. Он отпустил мою руку, театрально задрав голову. - Я не Левушка, рыжая ты оторвушка! Лисица ухмыльнулась. - А ты докажи, - сказала я с явно произнесенной издевкой. Арлекино купился на эту детскую манипуляцию. Круто развернувшись, он засеменил к центру арены. Софиты к этому времени затухали один за другим. И когда мертвец символ вечного веселья был на месте, манеж освещали только два огонька: первый, ярко-золотой, направленный в сторону Арлекино; и второй, бордовый, предназначенный для коварной плутовки. - Ну что, недомерки, готовы вы узреть падение хитрейшей? – заголосил шут разбитым голосом. В руке у него откуда не возьмись появился серебристый микрофон, - Знаете ли вы, что ее рыжее величество считает вас всех ничтожной грязью из-под ногтей? Незримая толпа негодующе загудела: бешеный топот, громкие свистки и яростные проклятия… Все это не могло не радовать плутовку. Слушая злобу, сокрытую в потемках, она мысленно смаковала и сравнивала эти неравнодушные звучания с жужжанием пчел, у которых из-под носа только-только, совсем недавно весьма нахально и бессовестно выкрали их достояние… СОБСТВЕННОСТЬ великую, если хотите, которая в народе зовется очень просто: МЁД. Бесценный мед, за который ОНИ, эти безликие твари даже ужалить-то полноценно не могут! И как бы совершенно не замечая такого кощунства, хищная стерва, гордо стоящая за барьером, словно одетая в защитную паранджу, только и делала, что с невозмутимым видом и примесью легкого любования оглядывала свои чудесные ноготочки, дразня злобную толпу еще сильнее. Арлекино же, довольный воспроизведенным эффектом, стал носиться туда-сюда по сцене, расплескивая веселое хихиканье то тут, тот там: - Вы не одиноки! Знаете, до того, как меня убить, эта сука подарила мне зайца! Ха-ха-ха! Вы представляете? Пушистого зайчика, который меня, собственно, и СЪЕЛ! Шут захохотал с заметным надрывом. Толпа, подхватив его настроение, развеселилась вместе с ним. И только лисичке было заметно, как Арлекино стал чуть выше. Ноги, как и руки, вытягивались в длинные соломинки, а узкие плечи крепчали, как на дрожжах. - Наивному мальчику она подложила вот такую вот ушастую свиноту! – в его левой руке появился тот самый кровавый заяц: свирепый, с неестественными пропорциями; огромными задними лапами и жуткими передними зубами, способными прокусить толстый ствол дерева, как тонкую кожу. Арлекино держал его за уши, дразня монстра своими ловкими пальцами, которые нет и нет, но проворно проскочат между острыми зубами и останутся целыми, - У, какой грозный! Как думаете, если натравить его на лисицу, будет от этого хоть какой-то толк?! Я закусила нижнюю губу. Он неплох, - думала рыжая, чувствуя вместе с тем необъяснимую злобу, - Но какого черта этот прохвост отходит от заранее заготовленного сценария? Думы бестии подхватили пару голосов из толпы: “- Не-а! Где Рысь? Мы, епта, Рысь пришли увидеть вообще-то!” “- Даешь Рысь! Рысь!” Арлекино прошипел что-то невнятное, едва ли уловимое, но лисичка, существо многих талантов, услышала все: “Глупые людишки!” И не выдержав явного противовеса со стороны зрителей, шут громогласно рыкнул: - Рысь ваша объелась СИСЬ! Ну хорошо, как вам тогда это? Не церемонясь, он запихнул свою руку с микрофоном прямо в глотку кровавого зайца. Толпа успела только ахнуть, как через секунду другую из пасти монстра вырвался небольшой отросток, доходящий аккурат до локтя; из него же мощным потоком сочилась густая кровь, делится которой наглый шут никак не жалел. - Пли! – крикнул он, пуская кровавый “огонь” в сторону восхищенной толпы. Но никто не спешил жаловаться. Все были довольны и веселы. И когда забава порядком затянулась, цирк поразила очень громкая и весьма характерная нота. “Что это? Что это? Что? Что?” – вопрошали безымянные голоса один за другим. Арлекино лишь один знал ответ, оттого и смеялся он, словно в припадке. - У кого-то, я смотрю, острое несварение! – воскликнул он, указывая на ушастого преступника, - Какие мы оказывается привередливые! Даже микрофон переварить не можем! Тени за барьером разразились хохотом, а заяц меж тем сильно захрипел. Он хотел выплюнуть микрофон, но горло, по всей видимости, оказалось слишком узким. - Что, застряло что-то? – ласково спросил Арлекино, привлекая зайчика поближе к своей широко улыбающейся маске, - А когда меня кушал тебе было плевать. Кусочек за кусочком, помнишь? Лисица, молча наблюдающая за этой сценой, чувствовала себя отвратительно. Ей хотелось весело смеяться и ей же хотелось без остановки блевать… Шоу затянулось. - хладнокровно заключила она, сделав шаг в сторону горе-шута. Но бедный заяц, словно уловив ее намерения, вдруг лихорадочно забился в воздухе, и спустя пару секунд, с кровью изверг проклятый микрофон наружу. - О, это мое! – восторженно воскликнул Арлекино, небрежно бросив зайчика на пол. И взяв микрофон своей единственной правой рукой, весело затрезвонил, - Мой голос – его кость в горле! Публика в знак согласия громогласно затопала ногами. Вот только зайцу от этого было не легче: он извивался в судорогах, выплевывая рвотные массы с кровью. Шут продолжал орать: - А сейчас дамы и господа вы увидите свою чертову Рысь! После этих слов откуда ни возьмись, прямо возле барьера, выросла высокая башня – опора для наблюдения. Арлекино метнулся прямо туда, а свет, его верный спутник, следовал точно за ним. В то время дьяволица, крепко сжимающая кулаки, стояла там, где стояла. Ее внимание было приковано к одному только страшно страдающему зайцу. Ничего другого для нее в эту минуту не существовало. Был лишь ярко бордовый свет; круглая треснутая линза; и белоснежно-рыжий оттенок, смешанный с кровавым снегом… А наш поганец Арлекино к этому времени, демонстративно пыхтя и выплевывая проклятия, взбирался по лестнице. Все выше и выше! Все выше и выше! - Ох, ох… Нелегко, знаете ли, подниматься по лестнице, цепляясь лишь одной свободной рукой. Ну что ж… Издержки профессии – они, бля, такие! Незримая толпа ликовала. Она ожидала появление Рыси. Это все не по-настоящему, ты же знаешь. - успокаивала себя лисица, - Я должна играть на публику. Моя роль – мое все. Ведь где-то здесь, я точно знаю, сидят и наблюдают те, кого расстраивать никак нельзя. И тем не менее… Он не должен мучиться. В моей ладони мелькнул бордовый отблеск. Одного удара будет достаточно. Но пока плутовка рассуждала, сцену вдруг заполонила тьма. Густая и всеобъемлющая она стерла собой все, что так ненавидела бестия. Неужели это закончилось? – одними губами молвила я. … Но как известно: Наивность – страшный грех. - Эй, кто вырубил свет?! – за словами последовал громкий хлопок в ладоши. Загорелся огонек, затем второй, третий… Но это были не софиты, как прежде. Совсем нет. Вдоль барьера, аккурат по кругу, на велосипедах с горящими колесами и расплавленным седлом, набирая бешенную скорость, ехали безумные мартышки. Безумными они были потому, что всякий раз, когда кто-нибудь из них все же решался опустить свое лысое, весьма пухлое седалище на раскаленный подседельный штырь, у них начиналась истерика, из-за которой приматы принимались крутить педали все быстрее и быстрее… Быстрее и быстрее! Лисица видела в этом “мире” многое и потому такое своеобразное Fire-show не выдвигало особых притязаний на сильное удивление, однако ее рука, сдавливающая сгнившую рукоять древнего ножа, предательски дрожала и никак не желала успокаиваться. Дело все так же было в Зайчике, у которого ломались кости; рыча в лихорадке, он выплевывал свои кишки, извиваясь на арене, как пиявка, чью отвратную тушу жестоко проткнули пинцетом. Я рассмеялась с незаметной натугой. - Кто-нибудь, может уже добьет это ушастое чудо! А то, боюсь, еще немного и я тут с вами остолопами ОГЛОХНУ!! Никто ничего не услышал. Обезьяны продолжали кружить на своих проклятых огненных велосипедах, а толпа забавлялась шутками Арлекино, с наслаждением наблюдая мучения зайца. Ну и отлично, - угрюмо подумала я, быстрым шагом двигаясь к мученику, — Значит, никто из вас, тварей, не против. И когда до ушастого оставалось лишь пару шагов, Арлекино завопил, как сумасшедший: - Вы готовы увидеть РЫCЬ? “- ДА!” – кричала публика. - Вы готовы увидеть падение хитрейшей?! – орал шут, прыгая на своем троне так, что тот зашатался маятником, - Падение рыжей бестолочи, НЕДОСТОЙНОЙ носить титул, который она так гордо носит!!! Толпа ревела: “- ДА! ДА! ДА! ПУСКАЙ ОНА СГИНЕТ! СГИНЕТ!” Арлекино подносил микрофон к своей маске так близко, что казалось, будто еще совсем немного и он его определенно проглотит: - Думаете она чем-то лучше вас, а?! Зрители затопали, как стадо разгневанных баранов готовых в любой момент превратиться в грозных хищников, наплевав при этом на всевозможные законы какой-то там “Эволюции”. “- НЕТ! ОНА – ЖАЛКАЯ ДЕШЕВКА!! КОРОНУ ВОН! КОРОНУ ВОН! КОРОНУ ВОН!!! Пока публика в неистовстве драла свою широкую глотку, на лисицу вновь упало багровое кругообразное свечение. То же самое касалось и зайца, что напугал плутовку не на шутку; его кровавая, но белоснежная шубка стала лопаться и рваться, как бумага; без того чудовищное тело становилось еще чудовищнее и отвратнее… На спине монстра вырос огромный горб с темно-коричневой шерсткой – символ вырождения новой жизни, грубо прорубающей свой путь через другую. Деформированные передние лапы зайца, которые когда-то могли бы вспороть брюхо лисице, превратились в отростки, свободно болтающиеся на границе сильно выгнутых локтей, из которых без конца прорастали острые когти вместе с толстыми, обезображенными шматками мяса, чьих волнистый рельеф перекатывающихся под бурой шубкой мышц виделся невооруженным взглядом. Задние же лапы трансформировались пропорционально передним, только вот форма их когтей была серповидной, из-за чего при всяком движении зверя они издавали глухое “бряцанье”, напоминающее удары утяжеленных палочек о кожаную мембрану – туго натянутую поверхность барабана. С головой было и того хуже. Правое ухо утекло на пол подобно сыру, расплавленному в микроволновке – ошметок за ошметком. Вместо него выросло такое же огромное, но уже другое – рысье с длинной черной кисточкой. Левое осталось заячьим, нетронутым ужасными метаморфозами. Однако на этом все не закончилось. Тот же пугающий принцип скрещивания двух противоположностей коснулся и морды: череп разрывался на две части; кости будто бы не знали, как им быть; их то и дело кривило в разные стороны, из-за чего на морде вырастали безобразные острые углы, рвущие белоснежную шерстку так, что в некоторых местах, как на старом гобелене, проглядывались дыры, за которыми пряталась и томилась горячая оголенная плоть. И когда превращение кончилось, передо мною стояло чудовище, что заточило в себе два абсолютно противоположных существа: хищника и добычу. На одной стороне морды – кровавый заяц с мощными передними зубами и огромным круглым нервно-пульсирующим зрачком, перекрывающим собой всю зрительную поверхность глазного яблока. На другой же: коварная коса из острых зубцов, грубо прорезающих пушистую кожу; с раны стекала карамель из крови, которую зверь охотно слизывал своим длинным, напоминающим мерзкую сколопендру, языком. Рысий глаз, как и полагается хищнику, был вдавлен в череп с передней стороны, а вертикальный зрачок сверкал ярким углем в свете огненно-пылающей радужки. Монстр воплощал в себе уродливое олицетворение неразрывности природных заветов, чей путь был проложен самой жизнью, помноженной на саму себя. Однако лисица видела в этом образе нечто большее, и именно это заставляло ее особу неминуемо отступать. Шаг за шагом. Только бы подальше. Только бы поскорее… … - Я должна играть до последнего, - говорила себе лиса, бросая быстрые взгляды по сторонам. Обстановка была все та же: безумные мартышки, усердно крутящие педали; незримая, но неугомонная толпа и три софита, предназначенных для Шута, Монстра и Палача. Чертов Данте… - с внутренней злобой думала я, наблюдая свое маленькое отражение в желтом Рысьем глазу, - Я тебя ненавижу. И когда плутовка, наконец, смирилась с тем, что ее ждет, чудовище, вытянувшись как следует, зарычало во все двухголосое горло. А гадкий Арлекино, безмятежно сидящий в своей башне, под аккомпанемент невидимого оркестра, весело запел: В темно-синем лесу Где трепещут осины, Где с дубов-колдунов Облетает листва. Зверь, опираясь на все четыре лапы, неистово бежал к лисе. На поляне траву Зайцы в полночь косили. И при этом напевали Странные слова… Лисица сгруппировалась: нож, который лежал в ее ладони, теперь хитроумное оружие, сочетающие в себе длинную шпагу из темной стали и кинжал. Но стоило сделать одно резкое движение и вот! – шпага в правой руке, а кинжал в левой. - Понеслась, - шепнула я. А нам все равно. А нам все равно. Пусть боимся мы волка и сову. Монстр набрал весьма солидную скорость, однако движения его были неуклюжи. Будто бы он не мог толком определиться, бежать ему как Рысь или как Зайчик. Тем не менее, раскрыв широко свою пасть и оттопырив вперед мощные когтистые лапы, он бросился к плутовке, в надежде заключить ее в смертоносные объятия. Но рыжая бестия, обладательница акробатических талантов, сделала ловкий кувырок вперед, тем самым избежав фатальной атаки. Зверь же этого явно никак не ожидал, потому и приземлился он не на лапы, как полагается проворной кошке, а кубарем, пролетев так ½ арены. Толпа восхищенно ахнула, а Арлекино продолжал запевать: Дело есть у нас – В самый жуткий час. Мы волшебную Косим трын-траву. Двуликое существо, опьяненное первобытной яростью, быстро вскочило на ноги, но вместо того, чтобы вновь броситься к лисице, оно, это существо, весьма неожиданно и внезапно откусило голову ближайшей мартышке, что все это время так усердно наяривала эти чертовы круги на огненном велосипеде. Остальное от обезьяны монстр есть не стал, а просто небрежно отбросил в сторону. Однако забава заключалась в том, что одной такой головы Рыси/Зайцу было явно недостаточно; чудовище принялось пожирать всех прочих приматов, раскидывая их трупы по всей ширине манежа; что-то улетело за барьер к зрителям, а что-то и вовсе чуть было не сбило башню Шута, весело распевающего свою проклятую песенку. Но стоит заметить, что такое своеволие дикого животного последнему было явно не по нраву – в воздухе раздался оглушительный выстрел. Невидимый оркестр на секунду замолк. - А ну, ПАДЛА, хватит жрать мой реквизит! – завопил во все горло разгневанный Арлекино. Толпа думала, что так и надо, а потому и хохотала без отрыва. Мир точно сошел с ума, - думала между тем плутовка, - Где видано было, чтобы Шуту доверили настоящий огнестрел… Он же так ненароком убьет кого-нибудь! И тут же вдогонку за забавной мыслью хитрейшей последовал второй выстрел. Вот только в этот раз свинец пришелся точно в лапу чудища. Тот заревел и от избытка ярости запустил огненный велосипед в сторону бестии. Рыжая, в свою очередь, лихо увернулась, а стальной конь с горящими колесами втемяшился аккурат в чертов скворечник. Арлекино, которого чуть было К ХЕРАМ не снесло из башни, преспокойно посмотрел вниз. Огонь же там мерно расползался с колес по дереву... - Хм, горит, как свеча, - заметил шут, - Только наоборот. Но быстро позабыв об этом, он крикнул: - Продолжаем! Оркестр вновь заиграл, Арлекино запел: А дубы колдуны, Что-то шепчут в тумане, У поганых болот, Чьи-то тени встают. Монстр, освещаемый багровым светом, снова устремился к лисице, вот только в этот раз его движения не отличались той дикой неуклюжестью, как прежде. Теперь он сокращал дистанцию постепенно, захватывая свою жертву в эдакое кольцо, которое, как удавка на шее, становилось все уже и уже. Косят зайцы траву, Трын-траву на поляне И от страха все быстрее Песенку поют. - Ну давай, - процедила я сквозь зубы. А нам все равно. А нам все равно. Пусть боимся мы волка и сову. Зверь совершил рывок. Лисица отскочила на два шага назад, увернувшись от огромной когтистой лапы. Но это было только начало: деформированная анатомия чудовища была устроена так, что она позволяла своему владельцу наносить удары по цели раз за разом. Иной раз такое и не выдумаешь, но вспоминая старославянский фольклор, на ум приходит только Стрыга; когти длиннее, чем у медведя, а движения, не смотря на весомую массу, очень быстрые и непредсказуемые. Выжить от такого нападения можно только вступив с этим дьяволом в танец. В смертоносный танец, где одна ошибка может стоить жизни. Плутовка знала это лучше всех прочих… Ее боевая тактика заключалась в постоянном отступлении, нечастом парировании и очень редкой контратаке. Но слабости, как известно, есть у всех. Изучая монстра подобным образом, бестия наконец выждала момент, когда тот окажется наиболее уязвимым. Арлекино продолжал петь, не смотря на башню, что горела так же охотно, как горела бы соломенная кукла, приготовленная для Масленицы: Дело есть у нас – В самый жуткий час. Мы волшебную Косим трын-траву. Зверь нуждался в коротких передышках; когда это случалось он продолжал напирать на жертву, но только медленнее. Биться с этим здоровяком лицом к лицу бессмысленно, - думала рыжая, чувствуя, как ее постепенно одолевает слабость, - Тут нужна хитрость, которая сможет застать глупое животное врасплох. И эту “хитрость” плутовка только что нащупала кончиками пальцев. - С Новым годом, образина ты косолапая! По фитилькам пробежала искра… БУМ-с! Зверь был оглушен. Бестия воспользовалась этим мгновением, и со всей дури вонзила клинок в лапу чудища. Расчет был сделан на то, что лезвие должно было пройти аккурат насквозь, но только так, чтобы конец острия крепким гвоздем впился в пол. Так оно и вышло. Монстр заревел, вскинув свою зубастую пасть к верху. Коварная лисица к этому времени бегом взобралась по огромной, обезображенной волнистыми мышцами лапе, уцепившись свободной рукой за пышную бурую шерстку, свободно вьющуюся вдоль могучего плечевого пояса. - Если кто не знал, - самодовольно заявила рыжая, - петарды я ношу с собой с тех самых пор, когда меня окунули в купель с черным порохом. Эдакое “Таинство крещения” только вместо бесполезного крестика на груди у меня в карманах смесь из нитрата калия, угля и серы. И теперь, когда изумленные недоумки пытаются связать одно с другим, я с большим удовольствием могу положить конец этому безумию. Дьяволица замахнулась – кинжал блеснул багровым огнем. Оставалось одно: пронзить толстый череп, уничтожив гнусный cerebrum раз и навсегда. Демон замертво припадет к земле, и тогда Корона, которую вы так хотите с меня снять, воссияет предрассветным сумраком. Но Цирк хотел другого… Предательский выстрел. Оружие, что возвышалось над головой чудовища, отлетело куда подальше. Бестия успела только бросить гневливый взгляд в сторону горящей башни, как монстр, прийдя в себя, взбрыкнул своим туловищем так, что плутовка сначала прибилась спиной к жесткому горбу, а после ее, как нашкодившую кошку, выбросило вон. Арлекино, устроивший эту сцену, ржал истеричным смехом. Толпа делала то же самое. - Кульминация! – восторженно орал он. Т в а р ь, - злилась злопамятная лиса, сжав свои зубы от боли, - Ты за это заплатишь. И не успела рыжая подняться на ноги, как зверь, вырвал свою раненную лапу из тисков темной стали, и бешеным Зайцем запрыгал в сторону уязвленной бестии. Что же ей оставалось? Молиться богу? Перуну? Иисусу? Не-а, в этом месте уповать на богов бессмысленно. Есть лишь холодный расчет, что может помочь выжить и не сойти с ума. Из этого следует простая истина: “Если на твой след напал Демон, будь добра, сделай его своей собачкой, а иначе, рано или поздно, эта тварь тебя сожрет.” Чудищу оставалось хлопнуть лисицу, как муху. Заяц бежал, а Рысь предвосхищала скорую расправу. Ее тонкий зрачок со сверкающими концами, как и огненная радужка, наливались хищной кровью. И все бы ничего, да вот только плутовка заметила, что монстр стремится к ней, как Зайчик, неспроста. Правая лапа была ранена, а значит… Прыжок. И рыжая резко перекатилась в бок. Едва ли ей удалось увернуться от толстых когтей, пронзивших поверхность манежа. Зверь же, в свою очередь, будто бы не осознавая, что цель упущена, свирепо, раз за разом вонзал частокол из безумно скученных зубов в место, где только что лежала обессиленная бестия. В это же время в нескольких метрах от лисички покойным пламенем сверкал раннее потерянный кинжал. И стоило бы ей тут же броситься к нему, но она медлила… Ибо взгляд ее янтарных очей поразил вспыхнувший зрачок Зайца, где на самом дне плоским камнем лежала полная посеребренная луна. “- Иные говорят, что луна – это просто зеркало. Зеркало, которое никогда не обманет. - И как бы я не подбоченился… - Все бестолку, ага. Так у девочки была своя тайна, которую она видела только во сне. В остальном… она плохо ее помнила, но точно знала, кто она и что.” Девицу охватил легкий транс… Теперь я смотрела на происходящее не как гордая хищница, Королева тайги или местная богиня смерти… Теперь же я лишь простая девочка с голубыми глазами. - Аглая! – крикнул кто-то. За барьером сквозь шум и гам прорезался едва ли различимый женский голос. Похоже, чья-то маман потеряла ребенка… - Аглая! Цирк, - шаркнула догадка. Я равнодушно пожала плечами. Такое часто случается. Тогда голос затих, а я, как могла, подскочила к кинжалу. Демон не отставал; в два прыжка он настиг лисицу, навалившись на нее сверху; страшные челюсти, что должны были разорвать плутовку в клочья, капканом сомкнулись по всей длине темной стали. Немудрено, что с пасти чудовища стекала слюна, перемешанная с кровью… - Какой же ты настырный… - пыхтела рыжая, сопротивляясь давлению монстра из последних сил, - Думаешь, съешь меня – счастливым станешь? Как бы не так. Ведь я очень горькая на вкус. Клинок, что тонким волоском отделял бестию от смерти, был очень близок к тому, чтобы наконец коснуться ее шеи. - А народ-то оказался прав! – вскричал Арлекино своим гадким голосом, - Какая тут Королева… Девка ряженная и только! Рыжая сжала зубы до скрипа. Тебя еще не хватало… - Какая ирония, - усмехнулась я, кое-как упираясь ногами о мохнатую грудь монстра, - Кукла помешала мне убить Демона, а теперь сидит себе в башне и насмехается. Может, в этом и смысл? – вдруг подумала девочка с голубыми глазами, - Демона ни убить и ни приручить. Можно только принять его. Как ношу, как крест, который будет с тобой всюду… Однако мысли эти очернил мой же гнусавый смех: - И не надейся, дорогуша. Ноги лисицы с новой силой пихнули монстра в грудь. Тот, не желая мириться с такой дерзостью, рыкнул и резко вытянулся, встав на задние лапы. Толпа ахнула. Бестия повисла в воздухе, держась обеими руками за кинжал, что по-прежнему находился в плену сильных челюстей. - Кого угодно можно превратить в милую собачку, - ожесточенно зашептала я, - Даже Демона, которого ты так страшишься видеть по ночам… За этими словами последовал мрачный фоторяд: Рысий глаз, безжалостный, созданный, чтобы убивать, неожиданно вытек. Кровь, сочащаяся мощным потоком из глазницы, окрасила лицо лисицы красными витиеватыми подтеками. Зверь разразился страшным ревом, наконец, выпустив из пасти кинжал, что тяжелым камнем приземлился на землю. — Вот и все… - с облегчением сказала я. И в тот же миг, схватив клинок свободной рукой, я высоко подпрыгнула и вонзила его в Заячье око. … Монстр повалился замертво. А Цирк молчал. - Ну что же?.. – ехидно, но очень тихо вопросила я. И когда те, кто неистово ждал моего “падения”, были готовы с восторгом завизжать, я дала волю широкой улыбке. - Думаете, это конец? Как бы не так. Кровь, обильно текущая с головы монстра, прибилась к носочкам моих сапожек. Тогда сделав пару шагов в сторону, я стала наблюдать красоту: Зверь, который упал наземь, не умер. Ведь это Демон. А Демоны, как известно, бессмертны. Монстр поднялся на ноги. Арлекино завопил: - Отмена! Отмена! Тварь еще жива! Бой продолжается! Но вот незадача: толпа беспечно галдела и веселилась, не подозревая даже, что поводок-то теперь у меня. Демон, ослепленный моими усилиями, бросился туда, где шумно. В одно мгновение веселый Цирк превратился в кровавую баню… - Огонек туда, огонек сюда… - говаривала сама с собой лиса, наблюдая за тем, как монстр раскидывал мартышек на огненных велосипедах направо и налево, параллельно пожирая их самих и зрителей. Арлекино, сидящий в своей башне, которая должна была вот-вот рухнуть, орал на Демона в пренебрежительно повелительном наклонении: - Тварь безмозглая! Ты должен был убить эту чертову шлюху! Понимаешь, нет?! Дубоёбина ты ебучая! Мразь ты, сука, отпетая! Демону, очевидно, было совершенно плевать на такого рода излияния. Он крушил все, что попадется под горячую руку. Кровь и огонь… - думала я, оглядывая свои длинные когти. Все смешалось. Наконец, башня Шута рухнула. Арлекино после такого едва ли остался целым; он не знал, куда ему поддаться. Вправо ли, влево ли?.. Ведь Ад, созданный рыжей бестией, был повсюду. - Приветик, - произнесла лисица, внезапно оказавшись за спиной несчастного. Арлекино, сильно растерявшись, хотел было направить на нее свой револьвер, но дьяволица успела среагировать: с разворота она огрела протянутую кисть левой ногой. Оружие за сим поглотил рядом ползущий огонь. Хм, знакомая пукалка… - подумала я, - Уж не ночью ли с нее стреляли? - Ты – шлюха недостойная жить! – кричал в это время Арлекино, пятясь от меня назад, - Думаешь, ты победила? Думаешь, что твоя страсть теперь будет безоговорочно служить тебе?! Остановившись от Шута всего в пару метров, я сладко улыбнулась. - Ну да. Он крикнул: - Пизда! Не бывать этому! В спину Арлекино упирались языки пламени – ему некуда было идти. Все, на что он был в эту минуту способен, это только драть и драть свою глотку до посинения. - Рано или поздно ты поддашься минутной слабости, и тогда ослепленный тобой Демон освободиться от твоих проклятых цепей! Я рассмеялась. - Расскажешь… Ты сам видел, что здесь произошло. И есть у меня подозрения, что я очень, ну ОЧЕНЬ большая умница! Шут орал: - Ты дрянь! Твою мать ебут козлы! Рыжая, не смущаясь, парировала: - А твою – снегири. Но признаться честно, мне эти любезности уж как-то наскучили. Когтистой лапой я схватила Арлекино за горло. Именно она помогла мне ослепить Демона, и именно она сейчас удушит во мне всякое сомнение. - С-сука… - пыхтел Шут, трепыхаясь в конвульсиях – Я знаю… Знаю твою слабость. Мальчик с очками или кто-то еще?.. Лисица не щадила; оглядев ублюдка пронзительным взглядом янтарных глаз, она сдавила его шею так, что хрустнула та, как чертов сельдерей. И тем не менее… - Он т-тебе… не по зубам… Это были его последние слова. Бестия оторвала ему голову и выкинула в огонь. Тело подобно испорченной туше осталось лежать на земле. Я справилась, - заключила Королева, оглядывая утопающую в крови и огне арену. И в эту самую минуту, среди бесконечности хаоса и мрака, раздались громкие хлопки в ладоши. - Умничка, милая. Продолжение следует...