Лунный свет, земляничный цвет

      Луна очень сильно похожа на свою мать. Не внешне, нет, внешне она копия Ксено. По правде говоря, Джинни с трудом помнит Пандору Лавгуд, хотя и не была совсем малышкой, когда та умерла. С ней остаются лишь проблески воспоминаний, отрывки, ощущения. Джинни помнит, как мама Луны качала их обеих на качелях. Её заливистый смех. Помнит, как Пандора колдовала для них бабочек, переливавшихся всеми цветами радуги. Как подмигнула раскапризничавшейся за столом девочке и создала корону на её голове. Как читала им книжки про фей и единорогов, и по ним же научила Джинни читать самостоятельно. Как плела сложные косы — обеим девочкам, и мисс Уизли даже не жаловалась, хотя собственной матери не разрешала и притронуться к своим волосам. Детали, детали, детали. Объединяемые одной постоянной: теплом в груди и щиплющим глаза счастьем.       Эта похожесть Джинни не кажется. Одним вечером она наблюдает за Луной, когда та рисует, и Ксено оказывается за плечом. «Пандора бы ей гордилась», — тихо говорит Джинни, чтобы не отвлечь подругу от её занятия. Мужчина не отвечает. Он смотрит на свою дочь, сквозь свою дочь, улетев куда-то далеко-далеко в своих мыслях. Джинни знает — там, в его воспоминаниях, такие же нежные радужные линии выводит рука его жены.       Тепло. Вот, что она испытывает, глядя на Луну. Спокойствие. Уют. Ощущение, будто она дома, даже если дом настоящий, физический — на другом конце страны. Эта привязанность становится так осязаема, что Джинни кажется, попроси Луна её уехать на край света — она бы не думала и минуты, засунула бы палочку под резинку хвоста, да помчалась бы за ней ловить мозгошмыгов. Ведь на самом деле это Луна — её дом.       Джинни не может сказать, была ли она когда-то влюблена в Пандору. Быть может да, и то была нежная детская влюбленность во взрослую женщину, смешная и наивная. Быть может, она была попросту слишком мала для влюбленностей. Но Джинни определенно влюблена в Луну — иначе как ещё назвать то чувство, когда хочется кого-то обнять и кружить, кружить, кружить, пока вы обе не упадете без сил, или когда губы кого-то хочется безудержно целовать, или когда, думая о ком-то, ты слышишь перезвон колокольчиков в своей голове, и звенят они о чём-то очень счастливом?       Джинни долго не решается сказать Луне хоть слово о своих чувствах. Не знает, как объяснить неземной девочке свои очень земные страдания. И вываливает все на неё в один день, когда Луна мимоходом замечает, что очень уж у неё в последнее время взволнованные мозгошмыги. Кажется, Джинни плакала. Или смеялась — она не может вспомнить, слишком тревожно ей было, слишком переполняли эмоции, слишком бурно она их выплескивала. Или возможно — только возможно! — Джинни сидела в полной прострации, пока Луна нежно гладила пальцами её лицо. И возможно, опять же, только возможно! — она нашла в себе силы обнять Луну лишь спустя пять, десять, двадцать минут этой молчаливой сцены.       Теперь они вместе — и одновременно как никогда далеко. Джинни боится прикасаться к Луне. Ей кажется, что, дотронувшись до своей девушки, она разрушит это хрупкое счастье. Ненастоящее. Неземное, как и сама мисс Лавгуд. И тогда Луна делает второй шаг. Она становится на цыпочки — совсем как в детстве, когда она часто ходила на цыпочках, и целует Джинни.       В тот день, день их первого поцелуя, мисс Уизли мысленно отдает последнюю дань Пандоре Лавгуд. Губы Луны пахнут, как земляника. И отдают тончайшим привкусом земляники. Той самой, которую Пандора выращивала на заднем дворе своего дома, угощая затем обеих девочек. В июне, когда первые земляничины только появлялись, Пандора велела им закрыть глаза и давала по ягодке с рук. Джинни всегда знала заранее, что окажется у нее во рту — руки Пандоры магическим образом пахли земляникой сильнее, чем сами ягоды. Девушка точно знает: волшебные земляничники погибли через пару недель после смерти самой миссис Лавгуд. Но спустя годы поцелуй Луны всё же имеет тот самый вкус.       Больше всего Джинни хочется взять Луну за руку и сбежать. На тот самый край света, чтобы никто их не нашел, никто не осуждал, ни мама, ни папа, ни ее принц, что был обещан — ну то есть, Гарри. Жить далеко-далеко, искать диковинных зверушек, воспитывать дочь на книжках про фей — почему-то Джинни абсолютно уверена, что у них откуда-то возьмется дочь, и, возможно, растить на заднем дворе землянику. Или голубику. Но обязательно что-то растить. Джинни рождена гриффиндоркой, но лишь теперь понимает, что её счастье — барсучье, в норе, ну то есть, шалаше, с любимой.       Вот только Луна, хоть и с Рейвенкло, — настоящее львиное сердце. Джинни не спрашивает, она знает — её девушка на предложение сбежать перед разгорающейся войной лишь таинственно улыбнется и скажет, что они нужны Гарри.       Они действительно тут нужны, но сердце девушки заходится тревогой. Из рассказов матери, из книг и даже из дурацкого курса истории магии она знает: война всегда крадёт самое дорогое.       Джинни душит тревогу любовью. Она засыпает, прокручивая мысли о Луне и о своей мечте. Это дает свои плоды. Джинни знает — они переживут войну, справятся, выстоят. Они будут счастливы и не будут видеть кошмаров. Они сбегут на край света, как только все закончится. И вырастят дочь, ягоды и тонну, нет, две — счастья.       Джинни знает: в её мире каждое утро вместе с солнцем будет вставать Лунà.