precious

***

      Снаружи прохладная весна, их улица быстро получила звание «Благоприятного района» – здесь редко наткнешься на пьяниц с кривой походкой, наркоманов роющихся в кустах и вообще на самых грязных отбросов общества. В переулке еле раздавалось звучанием ползание жужжащих букашек, летящий леденящий ветер, едва слышный скулеж бродячих псин. Вокруг сплошная темень, ни одна звезда не удосужилась появиться на тусклом небе, единственный источник света проскальзывал через оконце кухни непримечательного жилища покрытое ситцевыми занавесками.       Семилетний Баттерс сидел в центре шероховатого кухонного ковра и сортировал старые чайные пакетики, перебирал неприглядные пуговицы с нитками и завязывал кульки с черносливом. У него болел позвоночник и казалось вот вот отвалится голова, ведь шея точно не способна ее удерживать после такого долгого нахождения в неестественной позе. Но сегодня четверг – а это значит, что вступает в силу негласное правило отца, а именно - «Каждый предмет имеет свое место в этом доме, иначе будут последствия – необязательно озвучивать, ведь оба уже прекрасно знаем.»       Сидел он в детской позе, раздвинул ноги, широко выпрямив их по разным сторонам, также расположив в центре необходимые предметы быта, копошился путаясь в собственных пальцах, напевая под нос незамысловатую попсу, которую услышал на радио. Мелодия превращалась в ребячливое бессвязное бормотание.       «Со вкусом лесных ягод» – в первую банку.       «Зеленый чай» – во вторую.       Синяя нить – в коробку из под печенья.       Засохшие листья? Ему такое еще не попадалось, он начал рассматривать рыжий лист поднося его вверх в сторону света. Чувство смятения медленно мелькнуло в тонких чертах мальчика. Кстати он был довольно миловидным, даже прелестным, с ростом чуть выше среднего, с белобрысыми волосами - подобно пушку, взлетают одуванчиком, а на солнце отливаются золотцем и что не важно упомянуть с огромными лазурными глазами. И сейчас он хмурит свои небесные мотыльки в растерянности, не зная куда же ему распределить засохшую листву. Волнами до него доходит едва слышимый звук тяжелой поступи шагов. На периферии своего сознания маячило неладное предчувствие, он громко сглотнул. В его наивной голове кричали «Сейчас же убегай, иначе хуже будет!», но он даже не шевельнулся лишь ждал и ждал своей невзгоды, внезапно почувствовав, что слишком устал для этой беготни.       Звук поворачиваемых ключей. Входящий уличный холод. Дверь захлопывается. Тяжелые шаги.       Ему остаётся лишь только ждать участи «последствий». — Сэр?       Бывает смотришь с отвращением на определенный изъян и прокручиваешь в мыслях в каких бы исходах его могло бы и не быть. Какая комбинация действий предотвратила бы появление этой омерзительной язвы? К примеру шахматы – да, именно шахматы, – теряешь свою преданную пешку и сделать то ты ничего и не можешь, но все анализируешь и раздумываешь кусая локти: «А как оно могло бы быть?», «А может там по другому бы было?». И вот он в такой же форме мыслей, только в более ускоренном и тревожном варианте, смотрит на отца запуганным оленёнком и на каждый грубый шаг вперед делает осторожный шаг назад. — Сэр, я почти закончил, там буквально пару вещей. - он все распинался перед ним, смотря широко в глаза, пытаясь убедить, но голос вероломно казался волнительным – то запинался, то монотонный, то слишком быстрый и фраза получилась какой-то чудовищно фальшивой. — Ты где шлялся? – на мальчика медленно поднимают глаза, такие туманные и такие неживые.       Человек в моменты уничтожающих переживаний уязвим во всех отношениях, что мозг приобрел механизмы, чтобы не фиксироваться на негативе. Наверное поэтому он отчетливо помнит детали начала этой ночи, но продолжение куда-то ускользнуло из его сознания. Наверное поэтому он не помнит свое детство. Наверное поэтому ему приходится обрабатывать порезы.

***