precious

      Жизнь однако хитрая штука - никогда не знаешь, что всунет тебе эта шарлатанка на следующий день - вчера они о чём-то шепчутся, а сегодня везут в загородный монастырь – а тебя и никто и не спрашивал: хочешь ли ты туда?       Родители на передних сидениях тяжело молчали, но их присутствие летало где-то в невесомости.       На улице было гнусно, а на душе уныло. Взгляд провожал бегущие улицы Южного парка из окна. Рыхлый грязный снег, плевки возле скамеек, окурки. Вряд ли придется скучать по этим душным улицам, разве что по некоторым ресторанчикам и наверное… воспоминаниям       Да, не было на этом свете человека не упустивший шанс поглумиться над Леопольдом «Баттерсом» Стотчем. Но он никогда не забудет: Как они строили втроем снеговиков и Кайл радостно бежавший с ведерком и морковкой обнаруживал картину раздробленного снега и Эрика прямо в центре. Как Картман ворчал хмуря брови даже во сне на их ночевках. Как они с Кайлом бывало глупо болтали друг с другом под одеялом, ведь им всегда плохо давался сон. Как восьмилетний Стэн пытался уломать его на один жалкий бокал родительского алкоголя. Они оба пьяные малолетки рисовали мокрые узоры пальцем по замершему окну.        Казалось что весь мир был на твоей стороне. Казалось весь мир вокруг чувствовал примерно то же самое, что и ты.       Машина припрыгнула так, что он стукнулся лбом об боковое стекло, которое еще и замерзло. Тот тихо зашипел и незаметно скорчился. Не надо будет так больше делать.       Город в стеклах машины делается все меньше и меньше намереваясь вовсе исчезнуть из поля зрения. Чем дальше они уезжают, тем тяжелее эти воспоминания оседают на подкорках сознания, которые вряд ли когда-нибудь всплывут.       Он оставляет там, в Южном Парке, частичку себя и что-то в нем осталось незаполненное и одинокое. Перед глазами все еще проходятся обрывки его детства, заставляя судорожно выдохнуть. Он чувствовал себя //холодно// и чуть утомленно. Он наконец-то прикрывает глаза. Из задних сидений доносится едва уловимое сопение. ***       Он весь лохматый неотесанный встает сладко подтягиваясь и кулачками стукаясь об потолок машины.       Родителей не было за рулем.       Чувствуя отголоски сомнения он выходит наружу, где его встречает ширь степи, а в центре стоит старый монастырь.       Как раз здесь родители что-то переговаривают с настоятельницей обители.       Из окон монастырей томительно выглядывали молоденькие девушки, сдержанно смотрели вниз на него с едва скрываемым любопытством.             Одна, самая миловидная из них хихикнув, прошептала что-то видимо старшей девушке.       Они казались покладистыми и послушными, несвободными, но по своему осознанными. И как перед ними не рдеть в смущении? ***       Они должны уже были добраться до другой часовни, но судя по разносящимся нервным вздохам Лиан Стотч в монастырь его не отправили. Его отправили в психиатрическую больницу.        Догадаться было не сложно, где еще встретишь такие стерильные, безукоризненные стены, ослепляющие своей белизной. И пациенты бродят здесь призраками.       Звучит как какой-то анекдот, ха! Но жизнь шестнадцатилетнего Баттерса — это и есть неудачная сплошная шутка. Неудачная настолько, что от стыда хочется выть дикой никому ненужной дворнягой. Неудачная — от этого смешная настолько, что икать будешь со смеху. Истерического. Да и впрочем не важно.       Пока его посадили где-то в коридоре, его родители обговаривали его психическое состояние с одним пожилым мужчиной. Можно было подслушать. Прямо как в детстве прислоняться к двери, ведущую в родительскую спальню и слышать отцовскую ругань, а за ними то ли всхлипы, то ли икоту.       Тихие переговоры. Небольшая сумма денег. Подписанные документы. Леопольд Стотч теперь официально душевнобольной.       Перенесли из одной клетки в другую.       У него отобрали гаджеты, острые предметы, но курить было разрешено, судя по тому, что рыжеватый парень в помятой белой футболке затягивался как вне себя.       В его комнате по обе стороны расположены две кровати и столик меж ними, всеобщая ванная комната – до безобразия просто. Он успел чуть плюхнуться на край кровати, проверяя мягкость матраса. — Здарова, — прежде чем ответить на приветствие в ноздри бился табачный дым, от чего хотелось зажмуриться. — Привет — в глаза хотеть не смотрелось, но выдавить что-то на подобие улыбки кое-как силы хватило.       Сидел на краю кровати, трусливо поджав хвост. Взор направлен вниз на тонкие беспокойные пальцы. Теребил рукава уже потрепанной кофты перед первым знакомым. Ну что за убогая картина, Леопольд Стотч?       В мгновенье перед его опущенным лицом возникли фиалковые красивые глаза, что он отшатнулся, — Меня Кенни звать, я твой сосед. У этого Кенни оранжевая парка, бросающая в диапазон зрения , под ней выглядывал кончик помятой белой футболки, то ли майки.       Никогда Баттерс не видел такую родную вальяжную ухмылку вместе с такими отстраненными глазами. Они сияли каким то фосфорическим блеском, подобно блеску гладкой стали - ослепительный, но холодный. Волосы цвета спелой пшеницы были изрядно растрепанны. — Баттерс Стотч — Баттерс? Надеюсь это позывало? - тот кивнул в ответ. Взор его был направлен вниз, и был он каким-то отстраненным, по крайней мере Кенни так думал, — каким неженкой должен быть человек, что его называют «Маслом». «Неженка» на это лишь неуверенно хмыкнула.