Прочитать твои мысли

Я способен прочитать твои мысли

Тебе несдобровать, они плохие если

— Здрасте. Это…ну… Миха глупо моргнул — один раз, другой, третий. Слова, ещё секунду назад услужливо вертевшиеся в голове, и готовые скользнуть на язык по первому приказу, тараканами разбежались по мозгам, щекотнувши лапками — безо всякой надежды на то, что ещё когда-нибудь выстроятся в ровную линию предложения. — Ну? Чего? — повариха за стойкой строго смотрела прямо на него. Ее лицо было рыхлым, бледным и плоским — как тесто, по которому прошлись скалкой сильные руки. Горшок сморщился. Чего он хотел? Под поварихиным тяжёлым взглядом поди вспомни, как оно…тьфу, блять, вылетает, опять вылетает. Ну, раз уж он в столовке, то…а, вот оно что, е-мое… — Может покормите меня сейчас? Пожалуйста? Неохота ждать до шести, я бы быстро тут… Повариха вскинула брови — тесто лица начало покрываться хмурыми складками. — Мне теперь, чё, на каждого отдельно накладывать? — вскинулась она, гулко брякнув черпаком по огроменной– в таких ведьмы детей варят — кастрюле. — Да не отдельно, просто…мне бы просто быстрее, блин, там друг должен прийти… — Так ко всем сейчас придут. После ужина посещают. У меня раздача с половины шестого, по палатам не успеваю… Мне теперь, чё, на каждого… Где-то он уже это слышал. Миха скривился и широко, по-казачьи, махнул рукой — черт с тобой, золотая рыбка. — Ладно-ладно, понял я, блин. Не надо мне эти ваши исповеди только… И потопал к рядам белых столов — смирно ждать шести вечера и свою миску собачьих галет. — Ты издеваешься? — раздалось за спиной басовито, — Куда ты поперся, я же накладываю…совсем уже…исповеди ему…была я на исповеди, и тебе бы не помешало… «Да сразу видно, что была, е-мое». — Ага, спасибо, — кивнул Миха, взял нервно подставленную тарелку и вновь направился к столам. Расположены они были по вертикали, длинными покоцанными строями плотно друг к другу, и в моменты активной кормежки люди, разумеется, не хотели забредать куда-то далеко — плюхались быстрее с краю, отчего другим приходилось через первых перелазить, а особо плотных — поднимать, к их вящему недовольству. «Тупорылые какие» — Горшок, решивший продемонстрировать интеллектуальное превосходство творческого класса над пролетариатом, в один из первых дней, когда ему, наконец, дозволили столоваться не в палате, быстро ухватил свои щи на курице и полез в самый конец стола — пока народу не набежало. Многозначительно гримасничая, он мигом проглотил тарелку пресных, как бумага в кипятке, щей, и только после, пожелавши выйти, поднявши весь свой ряд и отслушавши примерно с десяток «как же надоело-то, господи», понял, отчего его вариант не сильно-то был и хорош. В этом деле, судя по всему, хороших вариантов не существовало вовсе. Патовая ситуация. На этот раз он нашел себе местечко у стены — какой-никакой проемчик там был, давал пространство для маневра. С отвращением Горшок разглядывал деликатесы четвергового ужина — студенистая творожная запеканка была ляпнута прямиком в жидковатую пшеную кашу. Поковырялся, пожевал — а что делать-то, дельное только мама приносит (обещала заехать в субботу), а на апельсины и яблоки уже и смотреть было тошно, не то что ими с голодом бороться. Жрать ему теперь хотелось то со свинячьей жадностью, то не хотелось вовсе — были дни, когда любая хавка на вкус как песок с натертым мылом. И не угадаешь ведь никак! С телом своим Миха пока договариваться не умел. Хрен пойми, чего организму надо. «А то ты, блин, не знаешь — чего надо». Запеканку доел, кашу по тарелке размазал — тюремная такая посудинка, металлическая, с ушками. Красной краской по боку намалевано — «НАРК». И точка в конце смазанная, на запятую больше похожа. Подписывают, чтоб с психами рационы не путать — им на минут пятнадцать позже раздают. Миха от нечего делать нажал пальцем на тарелкино ушко — та стукнулась об стол и легонько, но противненько забренчала. Собак из таких мисок кормят в деревне. Хотя откуда ему знать, какие порядки сейчас идут в деревне — сам он в деревнях сто лет как не был. Да и по тем квартирам, где шлялся последние месяцы, собаки особо не бегали, а если и бегали, то как будто он на них какое-то внимание… — Ты мой недруг. Горшок и не уразумел поначалу, кто и что ему сказал — да и ему ли было сказано вовсе? Повертел головой — писклявый, ядом сочащийся голосок принадлежал сидящему напротив лысому как коленка человеку, вперившемуся в него водянистыми злыми глазенками. Возраст его был трудноопознаваем — пухлощекое лицо со вздернутым носом-сливкой принадлежать могло и парню, и дедку. Лысина его сплошь пестрела мелкими синяками — где посинее, где пожелтее, с чайными разводами. — Да, ты. Понял меня? — Понял? — Горшок не понял. — Ты теперь мой враг, — раздраженно процедил мужичок, указав для пущей наглядности на собеседника коротким пальцем. Миха глянул на него озадаченно. Мужичок тоже уже получил свой ужин и успел к нему изрядно приложиться — дутые губы сплошняком изгвазданы в каше. За решетчатым окном проплывали комьями сизые облака — на небе потихоньку напитывалась водой и барабанами обещанная еще поутру гроза. — А чё я сделал-то тебе? — Че-че…капчо. Сам знаешь. — Да чё я знаю, не знаю ничего, е-мое…скажи ты нормально, блин, в чем проблема-то? — начал подкипать Горшок. Мужичок в ответ кисло хихикнул, но в секунду вновь озлобился — мелкое личико его скукожилось печеным яблочком, глаза сверкнули негодованием. — Все ты знаешь, — взвился он на высоких парах, — Думаешь про меня всякое…дрянь всякую…обсираешь там…да! Горшок на такие откровения рот баранкой округлил, брови вверх улетели. — Об…обсираю? Кто? Я? Я обсираю? — от обиды на поклеп он размахался руками что твоя мельница на ветрах, — Да я…да, блин, мужик, я вижу тебя первый раз, бля! Отъебись, ну… Мужичок опять споро выставил свой кургузый пальчик в его сторону. — Сейчас! Вот прямо сейчас и обсирал! Думал! Я прочитал все мысли твои поганые! Я все знаю! И про тебя тоже все знаю, шалашовка ты! Миха кинул косой взгляд на тарелку своего собеседника. Багровые буквы на пузатом боку — клейменый приговор кухонной утварью. «ПСИХ». — Нарк, — веско, со злой издёвкой отозвался мужичок. Миха замер, вперился в мужичками щурыми глазами. «Увидел, что читаю, да…». — А мне смотреть не нужно. Я тебя слы-ы-ы-шу, — нараспев протянул мужичок, сморщив сливку в презрительной гримасе. Горшок зажмурился. Открыл глаза. Зажмурился снова. «Пошел-нахуй-пошел-нахуй-пошел-нахуй-пошел-нахуй-пошел…». — Вот! Вот же! Опять обсираешь! — Ну так а че…че именно я подумал, е-мое? — Горшка по спине обдало холодком. — Не так это работает! Я просто знаю… — Да ничего ты не знаешь, бля! — Все знаю! Все вы одно и то же думаете! — голос мужичка опять сорвался на визг, — Все и всегда рядом со мной одно и то же думают…постоянно думают…дрянь всякую…думают…отстаньте…я вас всех…уничтожу всех…отъебитесь…отъебитесь… Вцепившись в голову руками, он с силой покачивался на шатком стуле, бормоча одно и то же заклинание. Когда руки отнял, Миха увидел, как на коже его пионами расцвели новые пятна — вдавленные, красные, теплые на вид. — Ладно, мне это…друг сейчас придет… — Миха потихоньку начал подниматься из-за стола. Насмотрелся, спасибушек, — половина его палаты в таких же ясновидящих чипидросах, один вчера рассказывал — аж трясся весь — как под опятами с Генрихом Ягодой беседу имел, все пытался уточнить, Клубника он или Земляника, а тот его по итогу расстрелял за непочтительность и неосведомленность в ботанике. — Друг? — мужичок внезапно дурачком расхихикался, — Нет тут ни у кого друзей, не пизди ты мне, цапля. — Ну так это тут нет, а там — есть, — Миха рукой указал зачем-то прямо в окно. — Какое, — мужичок мотнул головой, — Ты другой уже – все, забудь. Они теперь только…думают говно, делают… Ты для них уже не такой, как они. Это не дружба. — А что изменилось-то? — Горшок и рад был бы свалить быстрее, но что-то в словах мужичка его легонько царапнуло. Мужичок будто знал ответ на вопрос, который Миха себе ещё даже задать толком не успел. Ответ на предчувствие вопроса — эфирную тень солнечного безоблачного денька. — Чего с дружбой могло случиться? — Покровительство, — мужичок для наглядности сложил молитвенно ладони, поднял долу васильковые свои глаза, — Ты теперь что-то вроде чемодана — Какого ещё…чё?..ай, нахуй, — расплылся в саркастичной лыбе Миха, которому вдруг по затылку хорошенько так приложило абсурдностью ситуации — беседовать на серьезной морде с каким-то сумасшедшим мыслечтеем. Мыслечтей ковырнул ложкой остатки каши — видимо, слегка подуспокоился после своего припадка, зааппетитничал. — Без ручки, — продолжил он как бы сам себе, на Миху больше не глядя, — Ты теперь — чемодан без ручки. Не взять, не выкинуть. Они не знают, что с тобой делать. Они, понимаешь…они будут приходить, кивать будут, спрашивать, с яблоками приходить будут — хорошо же, когда с яблоками, да? Витаминки, гулять побольше, отдохнуть. Но они тебя жалеют…ты жалкий теперь, понимаешь, да? Не такой, как человек, не обычный человек, а с трещиной — они эту трещину боятся, потому что там жуки жить начинают, выползают — и на них, на них всех бегут тоже! Нихуя не слышишь, ничего не знаешь, сказать — во рту вязнет, мозги тянутся как кишки по трамвайным путям, не работают мозги, только…ты услышишь их всех. Мысли. Они ничего не скажут тебе, но мысли их ты услышишь. Громко услышишь. Иногда очень… Это такое…это тебе вместо мозгов теперь… Он засунул в рот ложку каши, зажевал, замолк. — Иди нахуй, мужик, — испуганно бормотнул Горшок, завороженно глядя на его ходящие туда-сюда, как у коровы, толстые губы — Я же не псих, понимаешь да? Мужичок мелко закивал, соглашаясь. — Тут психов нет. А они так не считают. Те, которые снаружи. Друзья. Семья. Они приходят, но что делать с тобой — не знают. Там своя жизнь давно уже. Они тебе будут только покровительствовать. Это, знаешь — как чашку разбитую…ее склеили, но воду не наливают, потому что подтекает все равно. А мысли громкие у них. Ты услышишь… Ненужный, бесполезный…жалко…жалкий… — Ясно, бля, понял…жалкий, — Горшок громко дёрнул стулом, отчего в потихоньку заполняющейся столовке головы в его сторону свернули все, кому до посторонних звуков было хоть какое-то дело, — Я у своих друзей главарь, на самом деле. Без меня там не получится ничего. Так что мимо все, понимаешь, да? Ничего не поменялось. Ни-че-го, понимаешь, да? Я выйду из параши этой — и мы с Князем как раньше…он мне тексты, я ему музыку…ещё сто альбомов напишем, понимаешь, да? Мужичок ему ничего не ответил — занят был отскабливанием тарелки. Миху это равнодушие отчего-то раздраконило — даром что пять минут назад хотел человека этого и не знать никогда. Он взял свою тарелку и как бы невзначай ляпнул по столу — грохоту получилось столько, будто таз с гвоздями уронили на жестяную крышу. Мыслечтей всем телом вздрогнул, и наконец, глянул на него — в глазах его вновь заплескалось презрение. — Аккуратнее там! — тотчас выскочила из-за стойки кукушка с разъяренной поварихой на конце. — А то что, тарелочку разобью? — Поумничай мне ещё, — кукушка спряталась назад в свой пропахший тушеной капустой домик. Миха сложил руки на груди. — Нормальные у меня друзья, говорю, понимаешь, да? Они меня уважают. — Задёргался, — губы мужичка разъехались в жидкой улыбке, — В голове такой бардак, такое…слушать противно… Миха дернулся было к нему, но что-то все же остановило; жёлтые пятна на башке уебка напомнили другие пятна — на собственном теле. — Ну так и не слушай! Да блять, какое…бред, блять…Не умеешь ты нихуя читать никакие мысли! — гаркнул Горшок и на всех парах погнал из столовке. Налево, вниз по лестнице, налево, направо, в фойе… — Мих, я тут, — Андрей уже сидел на длинной, у самых дверей лавочке — в руках увесистый пакет, — Ты чего такой взмыленный? — Нормальный я, — отрезал Горшок, пятерней тут же влезши в длинноватые волосы, — Пошли это самое…пройдемся…заебало тут хуже пареной репы. На улицу хочу.