Прочитать твои мысли

Потянулись по итогу «к-водоскатикам-там-недалеко» — в старый сосновый парк возле больницы, где поодаль, нужно лишь чуть пройти, припрятался в деревьях уродливейший водопад эпохи квадратнобородого советского брутализма — когда на коммунизм надежд уже не возлагали, но и признаваться в собственном провале гордость не позволяла. Бетонная конструкция какой-то редкого упрямства монолитности остервенело бросала потоки дымящихся вод на каменные ступени, взбивала их до грязноватой пивной пены, всю дурь из них выбивала, чтобы после стыдливо упрятать в стоки под землей, будто их, этих вод, и не было никогда. Миха, кое-как перекрикивая брызгающие во все стороны шумы, сообщил Андрею, что последнюю неделю гуляет здесь частенько и подолгу. — Вон там что? Ну, если пройти под скатом? — Андрей указал на мосток под одной из ступеней, где, как ему показалось, выбит был какой-то туннельчик. — А? Чего? — Миха без особого интереса поплыл взглядом в сторону андреева пальца, — А, там… да это, хуй знает, на самом деле. Не ходил ещё. — Сходим? — Чего? — скривился Миха в недослышке. — Может, сходим, говорю? — подкрикнул Андрей. — Да ну, блин… оглохнем нахрен. — Чего? — Говорю, оглох…да ебаный ты рот, блять… Разговаривать было совершенно невозможно — гул водопада попытки беседы бесцеремонно вбирал в себя, поглощал и пресекал на корню. Через пару бестолковых минут решено было все же отойти от биде Карбюзье и полюбоваться им издали, присевши на выложенную из дикого камня скамейку. — Чего вы там делаете сейчас? — спросил, наконец, Миха, махом упавши на твердую сидушку и тут же принявшись раскуривать призовую — прогулялся для здоровья — сигаретку. Солнце, смущённо проклевывавшееся сквозь хмурые тучи, до бронзовых искр румянило сосновые кроны. Пахло вокруг влажной землёй и новым годом — тем, что с дедом морозом в синей, а не в красной шубе. Горшок рассчитывал услышать несамостоятельное «да ничего толком и не делаем, тебя дожидаемся». Андрей, попинывая несуществующий мусорок носком ботинка, начал бойко тарахтеть про новые песни. — Записали три. Шура с музыкой помог немного там, подкрутили одну, такая — ну, игривая получилась, шутовская. Выйдешь — сразу тебе все покажем, концерт на одного устроим, генеральную прослушку материала. Скажешь, что да как. Когда тебя уже выписывают-то? Миха на него покосился. Рубашка странная какая-то, в шашку, как у жлоба — рубашки этой он на Андрее раньше не видел. «Заебался ездить к черту на рога, Андрюх? Побыстрей бы, да?» — Если бы я сам знал, когда выписывают, то сказал бы, наверное, — вот как думаешь? Андрей посмотрел на него чуть внимательнее — улыбка, на секунду было слетевшая, быстро вернулась на свое место, став, однако, заметно тоньше, как-то поострее. — Ну откуда же мне знать, Мих, сказал бы или нет, — спокойно отозвался он, — Может сюрприз какой хотел сделать. — Пиздец сюрприз, ага, — невнятно и ни к чему бормотнул Миха, мусоля сигаретку. Андрей ничего не ответил, и их обоих укутало влажным парким молчанием. Без слов продолжали они глядеть на эпизодики величественной природы, неумело воссозданные руками человека, не находя в зрелище этом ничего хоть бы немного целебного для души или даже занятного для мыслей. На картину слегка плюхнула красок случайная глупость — какой-то мужик на велосипеде, осваивавший дорожку у края металлической сетки забора, подскочил колесом на камнях, потерял равновесие и бухнулся на землю со звонким дрязгом и крайне однообразными матюжками. — Блять! Что за блядота, блять! Твою мать, блять, блядство какое, блять! — комментировал мужик осмотр повреждений, которые включали в себя слетевшую цепь и стремительно синеющую ваву на ободранном локте. Дядьку, конечно, было искренне жаль во всех его горестях, но что Миха, что Андрей поневоле разулыбались — уж больно беннихилисто дяденька суетился вокруг подведшего его железного коня. — Если возьмёмся пить за каждый блять, то на ногах, увы, не устоять, — развесисто продекламировал Андрей. Горшок покатился со смеху. Мужик, заслышав ослиные стоны, поглядел в сторону их скамейки с крайней досадой. Губы его без лишней громкости, но отчётливо сложились словами «уебки блять». — Ещё вот книгу начал новую читать, — сказал Андрей, когда Миха, наконец, отроготался, а велосипедист тряско покатился по своим велосипедистским делам. — О, как там оно? — тотчас включился Миха, — Дошел уже…а е-мое, я ж не знаю, где…а, ладно, ничего… до истории про батю индейца дочитал? Андрей покачал головой. — Ты про какую книгу сейчас? — В смысле — какую? — Миха выпучил глаза, — «Над кукушкиным гнездом». Я ж писал тебе в записке — тут в больничке вся хуйня как у Кизи, один в один, на самом деле. Лишь бы…лишь бы из тебя сделать не субъекта, а объекта, понимаешь, да? Теперь — просто тело, человек исчез, нет его больше… Думал, ты… И замолчал. О чем, собственно, Миха думал, сказать не получалось никак, чтобы не звучало по-пятикласничьи. Андрей провел рукой по подбритому затылку, сощурился вдаль. — Так я не ее…я другую читаю. Миха глянул на него с удивлением. — Какую это другую? — Да ты не знаешь… — Князь зачем-то замялся, сто раз пожалев, судя по всему, что вообще затронул эту тему. — Да бля, чё ты, Андрей, это…одну книгу в жизни прочитал — и ту, которую никто не знает, что ли? — ухмыльнулся Миха, мигом повостревши и без того осунувшимся лицом. — «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Вот ты знаешь такую? — с напором ответил он, наконец. Горшку в груди словно перцу насыпали — из той перечницы, где крышка отлетает, если сильнее нужного тряхануть — пряную горочку. Название это, наглухо уебанское, слышал он впервые в жизни. — Говнище, — фыркнул он, досадливо качая головой. — Ты читал? — с удивлением спросил Андрей, — Вроде не говорил ты ничего про нее. — Нет, конечно. Это говно, Андрей, — скривился Миха, — Чего там говорить, когда говно — оно и есть говно. — Да ладно, нормальные там есть мысли. — Говно, понимаешь да? — упрямился Горшок, — Для жлобов и дебилов. Время тратить нехуй на такую чушь. Окурок щелчком отправился за косяком уток, вылетевших по темному небу на вечерний променад. — Ну ты, блин, заладил — «говно, говно», — Андрей тоже начинал заводиться, — Взял бы тогда да объяснил, что именно там говняное, по твоему мнению. — Это не мое мнение, это просто мнение, — размахался руками Миха, — Это и не мнение, это факт, понимаешь да? А что там не говняное? Это книги, блять…это такие книги, которые объясняют тебе, как думать, а не… нормальные истории просто рассказывают истории, понимаешь, да, а такие эти… чайки, хуяйки — это для тех, кому надо, чтоб за них думали и пережевывали, и рыгали в рот, как птенцам… — Ну то есть, получается, если мне понравилась такая книга, то это мне надо, чтоб мне пережевывали и рыгали? — поднял бровь Андрей, — И понял ты это по одному названию? — Получается, что так, Андрюх, — Миха резко дёрнул плечами, как бы признавая свое поражение в борьбе за андрееву душу, — Я просто читаю много, разбираюсь сразу, когда мусор, понимаешь, да? Князь покатал во рту какие-то слова, словно взвешивая, стоит ли их произносить. Вес слов был велик — и потому сорвались они с языка почти что без разрешения. — А ты вот своим Кизи мне точно так же в рот не рыгаешь, Мих? — спросил он бесцветно. Миха заметался, словно пойманный с поличным пацаненок, в кармане которого лежал пяток чужих фишек с покемонами. — Так Кизи нормальный просто! Я тебе нормальную книгу… — Да хоть хуяльный, — нахмурился Андрей, приметив горшковскую суетливость и ухватившись за нее двумя руками, как дед за репку, — Что я, сам не могу выбрать, что мне читать? Не понимаю я вообще, честно говоря, что ты сейчас хотел мне донести. Горшок в ответ открыл галкой рот — Андрею, несмотря на все перемолотое за вечер, забавно было увидеть это его недоуменное выражение, которым пятнадцатилетний Миха когда-то встречал все новые для него чувства и понятия. Строгий иконописный лик — с отросшими волосами, впалыми щеками, горящими не тем голодом глазами — вновь приобрел человеческие, балбесистые, так хорошо знакомые ему черты. Андрей кривовато улыбнулся — мол, херня какая-то, а не беседа получилась. — Да и ладно…проехали, Мих, — сказал он мирно, –Хер бы с этими книгами, ну правда. Горшок молча смотрел на него. Ему вспомнилось, как на днях привезли в их палату какого-то лежачего, "ветерана», как старые говорили — четвертый раз лечился, знали его. Был он после капельниц — койка ногами прямо Михе в башку. Ноги худющие, все сплошняком в синяках и черных рубцах. Поутру он лыпал закоревшими губами что-то о том, как у него дома кот остался, и надо сходить ему открыть, чтоб на улицу пошел. К вечеру начал проситься поставиться — кто мимо не пройдет, у всех без разбору просился, сучил ногами, взбил простыню до зелёного замызганного матраса. Вечером его, бормотавшего совсем уж непонятку, куда-то увезли, и никто о нем ничего больше не говорил. На утро Миху подозвала к себе фарфоровая врачиха с рыжим хвостиком и сообщила, что на следующей неделе его выпишут. — Показатели ваши получше стали, Михаил, так что смысла держать вас тут никакого нет. Все теперь зависит только от вас, — поддерживающе сжала она кулачок и улыбнулась. «Тогда мне совсем пиздец, получается». И как он потом полдня пытался придумать мелодию на одну из старых андреевых историй, которую гонял в голове уже который месяц — и как звенело пустотой в этой самой голове, гулко отдавая в виски. Миха с досады пару раз лупанул себя по башке со всей дури, а его сосед, Коля, ещё один дядька бывалый, его останавливал. — Ты, Миш, лучше так не делай, врачи увидят — членовредительство впишут, ещё сто лет не выйдешь. Хочется — в парк сходи, за деревьями постой там…чтоб просто тут не видели. От этих слов захотелось раскроиться лбом прямо в палате, об угол тумбочки, чтоб весь мир насмотрелся сполна. И как Шура заходил (с яблоками, обязательно с яблоками), говорил, что нам (им?) раз за разом предлагают турить за рубежом – увлеченный такой, гитару новую купил. А Михе в ответ и рассказать нечего, из событий за день — как один из лежачих обосрался и потом час надо было гулять где придется, потому что проветривали, все окна нараспашку, а сидеть и дышать все равно невмоготу. «Тут — тошно, там — страшно». Только одно в башке и вертится пластинкой, не стачивается иголочка. И почему-то казалось, что если бы Андрей Кизи почитал, то все это он сразу бы понял — вот как своими глазами увидел. Но нахера ему теперь михины подсказки. Да и сам он нахера…чемодан без ручки. — Да проехали, — Миха достал из пачки очередную сигарету, — Чего у вас там ещё интересного? *** Ливануло, загремело, запахло грозой на половине дороги. И не то что бы они весь этот путь болтали, рот не закрывая — все больше молчали, каждый о своем. Горшок тянулся как на аркане, еле ноги передвигал, после и вовсе шаг через два пропускать начал. — Ты лучше иди, Князь, — по михиному лицу текло ручьями, они шли под каким-то козырьком, да только толку было чуть — хоть выжимай их обоих. — Я и иду, — хмыкнул Андрей, утирая запястьем глаза. Жлобская рубашка его потемнела от воды, шашка стекала на джинсы. Ночью все кошки серы, такой вот капричос от Дали. — Да не, это…е-мое, ты домой езжай. Я дойду, тут же херня осталась. — Так раз херня, то чего я, не дойду? Пошли уже. Или ты решил ещё на три месяца залететь с пневмонией? Миха остановился. — А ты три месяца таскаться сюда не хочешь, да? — с издёвкой спросил он, — Чего, Андрюх, надоело тебе? — Заебало, — без промедлений отозвался Андрей; по дождливому его лицу разобрать нельзя было — шутит или нет, — Сегодня так просто по рекордам. Горшково лицо окаменело. — Ну так ты иди, я ж говорю… — Так я и иду, блять, Мих. Туда, куда надо, иду. Хватит уже, в пакет вон дождем дрыщет. Чего ты сейчас-то встал, как бедный? — Яблоки не пропадут, не ссы. — Какие нахуй яблоки? — от души гаркнул, наконец, Андрей, которого подпирало, похоже, ещё с лавочки, — Там наши тетрадки, им пиздец. В говно превратилось все… — А яблоки? — Да какие яблоки, блять? Вот нахуя мне тебе яблоки тянуть, Горшок? Тебе яблок мало нанесли? Шура же на днях возил тебе эти яблоки… — Это ты, это…тексты принес? — перебил его Миха. Не дожидаясь ответа, он вытянул мокрый пакет у Андрея из рук и засунул под футболку, скорчив рожу — пакет к коже тут же прилип, холодцой по голому пузу проняло. Андрей покачал головой — чудак, не человек. — Там и держи, ага. Подостынешь слегонца. — Да ладно тебе, погнали уже. И попер гигантскими шагами, черпая ногами из каждой лужи, какая попадалась на пути. Теперь Михе в палату возвращаться было не так боязно. В нее и возвращаться не надо было, на самом деле — у него под футболкой было все, что нужно, чтобы вновь стать нужным.