Отказывая небу

С новым принятым решением по поводу консультации толком ничего и не меняется. Джинн, как и ожидалось, отвечает на сообщение утром, а потом перезванивает, чтобы согласовать время, и вот у Чжун Ли в графике появляется по «два пока что, а там посмотрим по твоему состоянию» часовых сеанса на этой и следующей неделе. Он вскользь как бы упоминает об этом Кэйе за завтраком — просто на всякий случай, если тот вдруг неожиданно захочет пригласить его куда-нибудь на это время, — и Кэйя кивает понятливо, даже не отрываясь от чашки свежего кофе. — У меня у самого будет встреча с Лизой на днях, так что не переживай, — пожимает он плечами, глядя на Чжун Ли сонным взглядом поверх исходящей паром чашки. — Найду, чем занять себя, пока мы не рядом. И Чжун Ли не позволяет себе лишний раз задумываться о том, что это звучит больше похоже на разговор семейной пары, чем на общение друзей. Всё равно сам он едва ли сможет в этом разобраться — он и в детстве-то и школьной молодости не всегда мог дать определение собственным чувствам, а уж после того инцидента и проявления его доминантным омегой, единственным, что он долгое время в полной мере осознавал, был только страх. Тогда с этим помог справиться переезд из Ли Юэ от семьи подальше и несколько лет затворнической жизни с дистанционным обучением, подработками на удалёнке и консультациями с психологом онлайн. Именно в те годы Чжун Ли прочно подцепил привычку заказывать доставку, если ему что-то нужно, и сводить контакты с людьми к минимуму, особенно с альфами. Получалось не всегда, и сейчас, спустя кучу времени, Чжун Ли всё ещё думает, что это к счастью — к счастью то, что именно в то время он познакомился с Джинн Гуннхильдр, тогда ещё свежеиспечённой выпускницей, отчаянно ищущей клиентов для практики и случаи для своей диссертации; к счастью, что Джинн настояла на том, чтобы он продолжал социализироваться и посещать общественные места; к счастью, что в один из дней, когда к нему в гости приехал Сяо — единственный из их семьи, с кем Чжун Ли продолжал тепло общаться, и кто не винил его за буквальный побег из дома, — он согласился сходить с ним в тот бар вечером. К счастью, что там, конечно же, нашёлся очередной ублюдок-альфа, который, выпив, решил, что может придолбаться к беззащитной незнакомой девушке-омежке, и, к счастью — Чжун Ли помнит это как сейчас, — нашёлся другой омежка, который не побоялся помочь. Высокий, темноволосый, вызывающий в одежде и в поведении, он ворвался в ситуацию вихрем. Оттолкнул зарвавшегося альфу в плечо, с ехидным смешком перехватил его руку, когда тот замахнулся ударить. — И это всё, что ты можешь? — ухмыльнулся с вызовом и какими-то бездновыми воистину искрами в глазах, когда в лицо ему пахнуло кислым запахом выпивки и яростной пряностью феромона. — Да ты сам-то можешь что? — пальцы этой сволочи пьяной сжались на воротнике пижонской яркой рубашки, потянули, рванули на себя так, что послышался треск расходящихся швов. — Такой же, как она. Такая же шлюха течная. В тесном душном помещении давящий феромон стал сильнее. Чжун Ли буквально кожей почувствовал тогда, как этот пряный терпкий запах забивается в ноздри и поры, не даёт ни дышать, ни внятно думать. Запах сильного, пусть и не доминантного альфы, усиленный яростью, алкоголем и четырьмя стенами переполненного бара. Запах, который бьёт по рецепторам и гормональному фону не хуже сильнодействующего стимулятора течки. Запах, заставляющий Чжун Ли непроизвольно сжаться за своим столиком — так сильно он похож на запах тех парней из недавнего прошлого, — втянуть голову в плечи, зажмуриться и постараться не дышать, потому что с каждым вдохом сильнее кружится голова и к горлу подступает тошнота от накатывающего страха и памяти тела. Шея зудит от фантомного чувства смыкающихся на ней рук. Горят запястья, как будто их прямо сейчас выкручивают, как будто руки заводят за спину, а грудью роняют на стол больно, пока грубые фантомные пальцы лезут с горла в рот. И под полы рубашки. И за пояс брюк под нижнее бельё, пока сам Чжун Ли задыхается от страха. Но он, сам не зная почему, не сжимается, не зажмуривается, не закрывает руками лицо, вместо этого зачем-то не отводя взгляда от незнакомого омеги-защитника, потому что запах, этот страшный запах, вызывающий у Чжун Ли почти паническую атаку, его заставляет только со скрипом сжать зубы. — Сам ты шлюха, — почти как альфа рычит он, сопротивляясь организму и природе с такой силой, что от напряжения из носа, скатываясь на побелевшие губы, крупными градинами падают кровавые капли. И именно в этот момент у Чжун Ли внутри что-то щёлкает. Что-то непонятное толкает под руку, а в голову лезет неожиданное «какой же я жалкий, доминантный, мать твою, омега, я же доминантный, почему я просто прячусь, я же могу»… Именно тогда, благодаря этому незнакомому омеге в Чжун Ли отвращение — к себе, трясущемуся в бездействии, и к сволочи, которая позволяет себе пользоваться своим запахом для унижения, — перевешивает над страхом, и бесконтрольный, яростный феромон подчинения и подавления буквально заставляет всех прирасти к полу, заставляя дышать через раз. Ошарашенный альфа вздрагивает, хватается за горло, хрипя и пялясь испуганным взглядом на подходящего ближе Чжун Ли. Сладость цветов цинсинь оседает липкой патокой на коже, кажется, даже воздух становится ощутимо горячее и гуще от запаха раскалённых гор и цветочного масла, и Чжун Ли облизывает внезапно пересохшие губы прежде чем сказать одно лишь слово. — Вон. Получается властно, громко в молчании притихших пытливо наблюдателей. Получается так, будто бы это приказ, и альфа, содрогнувшись от этого слова, как от удара в лицо, отшатывается, буквально вылетая прочь. Чжун Ли чувствует, как у него самого начинает кружиться голова — то ли от облегчения, то ли от нервного перенапряжения, но что-то инстинктивное, мгновением назад толкнувшее его вмешаться, теперь толкает обернуться — назад, через плечо, туда, где за столиком ссутулилась девушка-омега, с которой всё началось, бледная, но вроде как в порядке, и тот самый темноволосый омега в цветастой рубашке — рубиновые полосы от носа по подбородку, посеревшее лицо, нездоровый блеск в глазах — синем и светлом — и мокрый от испарины лоб. Чжун Ли видит, как тяжело вздымается его грудь, как дрожат от пережитого гормонального скачка руки и… Сейчас, спустя годы, Чжун Ли готов благодарить судьбу, Джинн, Сяо, даже альфу-ублюдка, кого угодно за то, что он оказался там, в этом баре, рядом с ним — за то, что в нём что-то на место встало, когда весь дрожащий и едва стоящий на ногах этот омега подался к нему, вжался лицом в толстовку на плече. — Ты приятно пахнешь, — прошептал, снизу вверх косясь на Чжун Ли блестящим глазом. — Ты тоже, — улыбнулся он ему в ответ, и пока вокруг вскипал бурными разговорами, прорываясь звоном в ушах и горечью желчи на языке, резко лопнувший глухой вакуум тишины, пока к нему пробирался через толпу взволнованный до невольных злых слёз Сяо, пока официантки суетились возле медленно приходящей в себя девушки, а кто-то из администраторов вызывал полицию, громко убеждая свидетелей случившегося не расходиться, он стоял, обнимая этого случайного во всех смыслах человека, зарывшись рукой в его иссиня чёрные волосы и позволяя вдыхать свой феромон прямо с шеи — и всё это казалось таким правильным, таким, будто бы сама Селестия послала ему этот день и момент, впервые за долгие годы с того случая в школе — момент полного спокойствия, чувство безопасности и лёгкости прямо здесь и рядом с этим человеком, потому что за собственным, постепенно спадающим феромоном, густым облаком его окутывал запах свежего дождя, стеной ровных крупных капель заслонял от всего, что раньше так пугало. «Селестия, спасибо!» — думал тогда Чжун Ли, и сейчас думает так же, готовый молиться холодным небесам хоть каждый день за то, что в том баре в точке своего крайнего слома, он познакомился с Кэйей. Спустя годы они оба стали морально сильнее. Кэйя, познакомившись с коллегой и бывшей однокурсницей Джинн, мисс Лизой Минчи, отрефлексировал свои триггеры на чрезмерный контроль и возникший на этой почве синдром спасателя с острым желанием влезать в травмоопасные и абсолютно бесконтрольные авантюры на чистой импровизации, как в тот день в баре. Чжун Ли разобрался с контролем феромонов под чутким руководством Джинн. Страх перед альфами всё ещё не ушёл, на какое-то время сведя все реакции Чжун Ли к инстинктивному выбросу отпугивающих феромонов, что в каком-то роде облегчило нахождение в обществе — альфы попросту не решались приближаться к доминантному омеге, каждым жестом и самим запахом подчёркивающим, как ему неприятна их компания, — но для ведения бизнеса, которым Чжун Ли плотно занялся в то время, общение с альфами было необходимостью. Большая часть его партнёров — потенциальных и действующих, — закономерно всем стереотипам, была альфами обоих полов, так что с агрессивной реакцией, пришедшей на смену страху, тоже пришлось поработать — хвала Селестии и Джинн, успешно. А теперь, видимо, пришла пора разобраться и с более запутанными чувствами к Кэйе. Уже после первой встречи Джинн мягко подводит его к тому, что в чувствах нет ничего плохого и неправильного, успокаивая, и Чжун Ли немного отпускает напряжение, которое преследовало его с той самой минуты осознания. — Ты, судя по всему, выбрал Кэйю своим эмоциональным якорем, — говорит Гуннхильдр, плавно покачивая изящной ножкой, обутой в элегантную чёрную туфельку с золотистой подошвой, и взгляд Чжун Ли непроизвольно цепляется за небольшую царапинку в самом низу блестящего лакированного каблука. — Не скажу, что это так уж плохо, до тех пор, пока оно не мешает ни тебе, ни Кэйе. Главное не действовать сгоряча и не давить ни на себя, ни на… ты слушаешь? Она щёлкает пальцами, заставляя Чжун Ли, вздрогнув, встретиться с ней взглядом. — Знаешь, меня больше беспокоит твоя отстранённость, — говорит Джинн, когда он кивает в ответ. — Давай-ка мы начнём постепенно, с самых главных, по твоему мнению, событий прошедшей недели, и будем распутывать этот клубок не спеша. В итоге к концу сеанса толком ничего не решилось — не то чтобы Чжун Ли ждал от терапии божественных чудес, в конце-концов он прекрасно осведомлён, как это работает, — но Джинн дала наставление внимательно прислушиваться к собственным чувствам при общении с Кэйей и другими людьми, которых он считает близкими. — Не торопи события, не пытайся закрываться и действовать, тщательно подумав, — говорит она напоследок, провожая его до выхода из клиники и закуривая на ходу тонкую, ванильно пахнущую сигарету. — И не пытайся ставить между вами границы — он сразу почувствует, что ты ведешь себя натянуто, не так, как обычно, а нам ведь не нужно, чтобы ссора усугубила твоё состояние. Пусть всё пока идёт как идёт, просто проживай это и анализируй через призму эмоций, которые ты испытываешь. Чжун Ли обещает делать всё, как надо, даже вести дневник эмоций до следующего сеанса, и… — удивительно, но всё действительно идёт как идёт, в какой-то степени, складываясь даже удачно и удобно для него, как будто Селестия опять подсуетилась, чтоб ему помочь. Чжун Ли не ставит барьеры — оно само так получается, естественно как-то, что на неделе они словно бы немножечко отдаляются друг от друга. У Кэйи встречи то с Лизой — «ничего серьезного, чтобы ты беспокоился, Чжуни, просто нужно разрешить некоторые сомнения» — то с очередным актёром или автором, и почти каждый вечер Чжун Ли проводит один. Поначалу он опять корпит над отчётами и финансовыми сводками к концу квартала, так увлекаясь без постоянного отвлекающего фактора в лице Кэйи под боком, что первые несколько вечеров задерживается чуть ли не до утра, вспоминая о том, что здоровый сон важен, только когда взгляд падает на постепенно сереющую полоску горизонта за окном. На третий такой раз осознав, наконец, что так дальше продолжаться не может — хотя бы ради соблюдения режима и поддержания здоровья, — и сам он не в состоянии остановиться вовремя, теряя счёт времени, Чжун Ли заносит эту внезапную мысль в «дневник» — «раньше я не замечал, но постоянно влезающий в моё пространство и планы Кэйя всё-таки приносил некую пользу, потому что так он напоминал мне об отдыхе и необходимости вовремя есть и ложиться спать, о чём я, оказывается, забываю без его вмешательства» — и составляет более детальный график на оставшиеся дни, внося в расписание чуть не поминутно все важные дела, включая еду, отдых и сон. Так проходит несколько более-менее сносных дней. Придерживаясь графика, Чжун Ли буквально проживает их по будильнику, и это в целом неплохо, потому что, пусть и со вздохом, но отложив в сторону документацию по истечению рабочего дня, он вовремя ужинает — в кои-то веки не доставкой, а собственными силами приготовив несколько нехитрых блюд, — проводит несколько часов то перед телевизором, то за книгой, и по будильнику же отправляется спать. Кэйя всё ещё занят в эти дни, чтоб составить ему компанию, хоть и пишет в мессенджере почти каждую свободную минуту, иногда посылая дурацкие стикеры и даже фотки. «Сегодня у Лизы, передаёт тебе привет». «Чжуни, смотри, мне сегодня нарисовали зайчика на моём каппучино!» «Я сейчас не дома, но ты зайди ко мне, я в обед оставил там тортик для тебя». «Смотри, мы сегодня снимаем рекламу чая! Хочешь, попрошу у них коробку для тебя?» «Чжуни!!!» «Ээй!» «Ладно. пофиг (можешь мне не отвечать» «бездушный» «Но я всё равно взял для тебя чай, заберёшь завтра, ок?» «Мне Венти мем скинул, смотри!» «Правда смешно?» И это в общем-то нечто абсолютно обыденное, к чему за годы их близкого общения Чжун Ли давно привык — Кэйя активный, очень общительный, настойчивый, плещущий экстраверсией и энергией просто в немыслимых количествах и невероятно тактильный во всех смыслах. Для Кэйи в какой-то степени почти не существует личных границ. В разговорах, в общении вживую и в переписках он буквально с первой секунды ведёт себя так, как-будто бы ты знаешь его уже целую вечность. Сам Чжун Ли не то чтобы совсем уже необщительный или скованный, нет, в конце концов у него всё ещё есть младший брат, который считает нужным периодически тормошить его во всех доступных соцсетях, да и в целом вся его зажатость в переписках скорее оттого, что долгое время единственным кругом его общения были клиенты по работе, преподаватели и Джинн. А потом появился Кэйя. Чжун Ли долго пытался как-то это сдерживать, но прошло уже больше пяти лет с их знакомства и вот он здесь — не просто абсолютно принял эту странную манеру общения Кэйи, но даже… наслаждается ей? Впервые осознав это вот только что, Чжун Ли зависает на мгновение, застыв с пальцем в миллиметре от экрана и за долю секунды до того, чтоб отправить в ответ на смешную картинку от Кэйи стандартный стикер с улыбкой. Ему на самом деле приятно? Задумываясь над этим и наблюдая, как в ответ на его смайлик радостный Кэйя шлёт ещё с полдесятка похожих рожиц с сердечками, Чжун Ли действительно чувствует, как разливается тепло в душе, и, поддавшись порыву, пишет вслед последнему смайлику: «Хорошего тебе вечера. Я скучаю». А после, неукоснительно следуя данным Джинн обещаниям, покорно записывает эти свои новые открытия в дневник. Ему приятно переписываться с Кэйей, получать тонну забавных сообщений и даже отвечать на них. А ещё он действительно скучает. Читать книгу, безусловно, интересно — новый роман Чжень Юя лежит у Чжун Ли уже почти месяц, только вот ознакомиться никак руки не доходят, — как и смотреть кино с чаем и тортиком, за которым он действительно заходит к Кэйе, но… Но, раз за разом Чжун Ли ловит себя на том, что находя занятный отрывок в романе, или натыкаясь на забавную сцену в кино, или — о, Селестия! — порой совсем без видимой на то причины, он непроизвольно ищет взглядом Кэйю. Вот же он, должен, как обычно, сидеть с ним рядом — развалиться на диване в привычной своей немыслимой позе, либо скрючившись в три погибели, либо раскинув конечности морской звездой и уронив голову Чжун Ли на колени, — привычный такой, живой, пахнущий дождём и покоем Кэйя, с неизменной своей электронкой с запахом энергетика или бокалом одуванчикового вина, улыбающийся, посмеивающийся над происходящим на экране, рассеянно жующий очередную вредную вкуснятину из доставки, и Чжун Ли почти наяву видит, как сложились бы его губы в улыбке ещё шире и ярче, как сощурились бы глаза, а смех стал звонче. Как он, может быть, потянулся бы к Чжун Ли, игривым жестом стаскивая очки с его носа и, притворно небрежно, но на самом деле предельно аккуратно — Кэйя при всём своём неуважении к личным границам других людей очень бережно обращается с вещами, не принадлежащими ему, — откинул бы их на столик к пустым коробкам из-под лапши и бокалам с вином. «Хватит читать эту муть, Чжуни, не устал ещё читать? Вечно ты в бумажках». Или прильнул бы к нему ближе, как вряд ли прижимаются к просто друзьям, чуть не с ногами забираясь к Чжун Ли на колени и обжигая кожу лица своим заливистым смехом. «Хах, тебя тоже это повеселило, Чжуни, правда? Какие же они дурачки, ей богу»! И его губы наверняка отдавали бы вином — кисло-сладким запахом перебродившего виноградного сока, — и от вина же были бы блестяще-влажными и розовыми. И, возможно, в самом уголке остались бы крошки от чипсов или капля соуса после лапши, и Чжун Ли — в тот момент совершенно точно не задумывавшийся бы о том, делают ли так друзья, — стёр бы эти крошки и капли с его губ пальцем. И это видение настолько яркое и настолько правда, что Чжун Ли вздрагивает, когда, переводя взгляд на диван рядом с собой, не видит там Кэйи. «Не засиживайся сегодня долго, Чжуни», — пишет ему в мессенджер Кэйя. «Я могу обходиться без него, но очень скучаю, когда его рядом нет, и очень часто думаю о нём», — пишет Чжун Ли в дневник, прежде чем действительно пойти спать.