До-бемоль

      Карина       Я успеваю схватиться за поручень, прежде чем целую в спину какого-то дедулю, стоящего рядом со мной в «девятке». Это лайн, который обычно довозит меня до любимой забегаловки, но сегодня всё несколько иначе: я устраиваюсь на работу. Не в забегаловку. Почти.       На улице так душно, прям настоящее бабье лето, что приходится расстегнуть пальто. Я постоянно оборачиваюсь, чтоб посмотреть, не волочится ли оно по земле. Не хочу показаться грязнулей. Что-то в голове вдруг щёлкает, и я останавливаюсь у ближайшей стены, нащупывая в кармане телефон. Открываю фронталку и вглядываюсь в собственное размытое лицо. Эта помада мне совершенно не к лицу, просто другой дома не оказалось. Недолго думая, я вытираю губы салфеткой: всё бы и так размазалось, когда бы я присосалась к бутылке с водой. Не знаю, как скоро, но это произойдёт. Я много пью, когда волнуюсь, а ещё вода полезна для связок. Правда, бросить курить было бы куда полезнее — как раз поэтому с утра в моём рту побывали только зубная щётка и вчерашний омлет. Как же есть хочется.       У «До-бемоля» уже скучковались зеваки. Внутрь бара я заходила лишь один раз: с новой маминой семьёй. Стоит ли говорить о том, что вечер, ознаменованный пьяными завываниями её муженька и капризами их дочери, мне ничуть не понравился? Нет, я совру, если скажу, что абсолютно всё было ужасно. Здешний подход к музыке — это нечто: что ни выступление, то самое настоящее шоу. Сюда тянет не за едой (хотя холодный латте с черникой показался мне вкусным), а за зрелищем. Прослушивание новичков, по-видимому, особенно подогревает интерес толпы. Подумать только, сколько цепких взглядов будут наблюдать за моим успехом… Или провалом, в который я предпочитаю не верить.       Я пробираюсь между двумя здоровыми гогочущими лбами и через мгновение оказываюсь в баре. Аромат чего-то аппетитного сводит меня с ума, и я не сразу замечаю, что с моего последнего визита что-то изменилось. Например, появился этот вытянутый стол напротив сцены. На его поверхности, помимо ручек и бумаги, грозно возвышаются четыре бутылки с водой. Я что, на смотре талантов в школе? Или администрация устала от рутины и решила поиграть в жюри? Не знаю, куда себя деть. Где тут музыканты, а не зрители?       На моё плечо опускается чья-то ладонь. Я поворачиваю голову в сторону и осознаю, что стою прямо у прохода.       — Тысяча извинений, — выдаю я, поспешно отодвигаясь куда-то к стене. Загорелый патлатый парнишка в красной шапке убирает руку и смотрит с полуулыбкой.       — Порядок, — он медленно кивает. — Случайно не на прослушивание?       Речь у него медленная, словно он проснулся две минуты назад. Я и сама ненадолго расслабляюсь.       — На него, да. Наконец-то хоть кто-то спросил, — я вздыхаю и только теперь задумываюсь, не звучало ли это грубо.       — Сегодня поток больше, чем когда-либо, — объясняет парень. — Ты отправляла заявку? Идём, мне нужно отметить на листочке, что ты пришла.       Он не спеша подходит к «столу для жюри» и усаживается на край стула. Я следую за ним. Кажется, я видела его на сцене в прошлый раз: сложно забыть эту размашистую походку.       — Твои имя-фамилия?       — Карина Комиссарова.       — Помню тебя, регистрировалась, — он еле-еле втискивает моё имя в недостаточно вместительную рамочку забавным крупным почерком, как у первоклассника. — Есть. Ты девятая в очереди. Можешь пока подождать во-о-он там.       Он указывает на ряд стульев у стены. Из восьми записавшихся там сидят лишь трое.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста. Если появятся вопросы — зови Емельяна у стойки, — он с намёком смотрит на свой бейджик. Интересное имя.       Я снова благодарю его и, двигаясь к стульям, снимаю пальто. Не могу отыскать взглядом вешалку, так что держу его в руках и присаживаюсь через одно место от какого-то тучного парня азиатской наружности, залипающего в телефоне. Из идеально уложенных волос выбивается тоненькая коричневая прядка, словно рассекая его лоб надвое. Боковым зрением я замечаю, что парень отрывается от экрана и косится в мою сторону. Я кошусь в ответ.       — Повесить там можно, — он кивает в сторону вешалки, как выяснилось, стоящей у самого входа.       — Жесть… спасибо, — я чувствую себя очень нелепо, когда встаю и, с трудом дотягиваясь до свободного верхнего крючка, цепляю за него пальто. Когда я возвращаюсь, парень вновь бросает изучающий взгляд на меня. А я разглядываю его тату на шее. Это паук или скорпион? Плохо видно.       — Я тоже рассеянный, когда волнуюсь.       — Не выглядишь рассеянным.       — Очень стараюсь, — усмешка трогает его пухлые губы. Теперь я замечаю, что у него все щёки в веснушках. Побледневших, почти исчезнувших, но веснушках. — Я давно пришёл и, наверное, уже забыл, что я тут делаю и что меня ждёт дальше.       — Звучит как описание пытки, а не прослушивания, но я согласна, — кладу ладони на колени и пытаюсь унять дрожь, однако же они продолжают трястись, как «девятка», лихо проносящаяся по проспекту.       Он опять выдаёт что-то, напоминающее кроткий смешок, и замолкает. Теперь я всё же вижу, что он тоже нервничает.       — Как зовут тебя? — спрашиваю я, разворачиваясь корпусом к нему.       — Ян, — отвечает он, слегка замешкавшись. — А тебя?       Я представляюсь, Ян сообщает о том, как ему приятно со мной познакомиться, затем звучит моё сдержанное «взаимно» — дежурное знакомство, в общем. Дальше мы не знаем, о чём говорить, и оба прячемся в интернете от неловкой паузы.       Проходит не менее получаса, прежде чем запись на прослушивание кончается и все желающие его пройти занимают места. Зал заполняет народ; люди гремят ножами о тарелки, чавкают, хлюпают и перешёптываются. Воздух кажется спёртым, хотя окна открыты.       Когда на сцене появляется женщина, приземистая, слегка взъерошенная и загорелая, все как по команде затихают. Похоже, уважаемая персона.       — Меня слышно? — она хихикает в микрофон, и Емельян, усевшийся на уже облюбованный им стул, одобрительно кивает. — Хорошо, даже отлично. Друзья, добрый вечер! Понимаю, эти речи не идут ни в какое сравнение с выступлениями, если говорить об увлекательности, но я обязана немного поболтать, прежде чем запустить людей на сцену. Итак, кто меня не знает: я Любимова Ирина, хозяйка «До-бемоля», и меня гордость берёт от осознания, что проект возымел такой масштаб! Ещё пару наборов назад я бы не поверила, если бы мой сын, Емельян, который тоже тут работает, подошёл ко мне и сказал: «Ма, к нам пришло под тридцать заявок, что делать будем?», а теперь это реальность, к которой мы готовы и которой безумно рады. Мы возьмём не всех, и не только потому, что мы строгие судьи, но и потому, что содержание такой команды дорого нам обойдётся. Заранее попрошу не разочаровываться и не обижаться тех, кто окажется за бортом. Надеюсь, что вскоре у нас будет возможность расширить штат настолько, чтоб почти все достойные музыканты присоединились к нам. Ну а пока желаю удачи всем, кто пришёл. Не волнуйтесь и не паникуйте — это главное. Спасибо.       Емельян уверенно начинает хлопать и запускает волну аплодисментов, которой я подчиняюсь.       — Мне хотелось бы представить наших сегодняшних судей, а после мы начнём.       За стол едва ли не запрыгивает невысокий белобрысый парнишка, рядом с ним максимально сдержанно и горделиво занимает место широкоплечая девушка. Ирина рассказывает, что эти двое и Емельян — что-то вроде местной группы, аккомпанирующей вокалистам. Надо же, как они запарились.       — Пора пригласить на сцену Александрова Яна, — торжественно произносит Ирина и, прикрепив микрофон к стойке, удаляется.       Ян поднимается на сцену настолько смело, насколько это реально в столь волнительной обстановке. Приподнимает микрофон на стойке, откашливается, отряхивается — и всё так долго, та-а-ак долго, что я сама теряю самообладание и рыскаю в рюкзаке в поисках воды. Тем не менее любопытно, что он умеет.       — Ам… Добрый вечер? Я исполню песню собственного авторства, она… называется «Сон»..       Слышен шумный вдох, а после музыка обрушивается на зал.

Люди ходят по лужам, промокая до нитки,

Люди прячут зонты, растворяясь в дожде.

Капли глухо стучат, растекаясь по плитке.

Натянув капюшон, я скольжу по воде.

Ты сидишь на крыльце, крепко обхватив плечи,

С незаконченной песней на помятом листке.

Ты дрожишь, ты не помнишь про все наши встречи,

Исчезаешь в дождливой молчаливой тоске.

Вернись и…

Нарисуй свой забытый сон про небо,

Где вода непременно превращается в лёд.

Поворот направо, поворот налево,

Ни один из которых никуда не ведёт.

Ни один из которых никуда не ведёт.

      Голос Яна раскатистый и тягучий, как патока. Ему, кажется, сложно улыбаться, уголки губ подрагивают, но он держится, чтоб ни в коем случае не «утопить» ноты. Он скован, растерян, стоит как истукан и временами словно бы забывает дышать. Пускай у него и впрямь сочные низы и чудное вибрато, это огромный недостаток.       Вот только это не главное.       Ян весьма недурен, однако кто знает, запомнила бы я его номер, если бы не одно «но»: я выбрала ту же самую песню.