До-бемоль

      Ян              Всё было чудесно, пока Емельян вдруг не заикнулся про фотки. Уже полдня я насилую пальцем телефон чередой обновлений страницы чёртового паблика «До-бемоля». Может, если я вовремя среагирую и попрошу удалить самые уродские снимки, Емельян — или кто там ответственный за соцсети — так и поступит. Не люблю я такое. Даже, наверное, ненавижу.       В какой-то момент мои бессмысленные попытки предотвратить катастрофу прерывает стук в дверь комнаты.       — Янчик, — как-то жалобно тянет Катя, просовывая голову в щель. — А можно тебя попросить?..       Я вопросительно киваю в её сторону, откладывая телефон.       — Ну, дело такое… — она присаживается на компьютерное кресло, прокручиваясь на нём пару раз. — А синтезатор всё ещё у тебя?       — Ну да, — поднимаю тушу с кровати, заглядывая в единственный в комнате шкаф. — А зачем тебе?       — …мясо на нём разделывать.       Что. Я медленно, почти со скрипом, выпрямляюсь и задерживаю взгляд на её растерянно-сконфуженном лице. Что-то здесь явно не так.       — Какое ещё…       — Да играть я хочу! Блин, Ян, ну что ты тоже!.. — Катя подскакивает с места, прислоняя ладони к вискам.       Теперь-то я понимаю, что за паника таилась в её глазах, и мои губы невольно кривятся в ухмылке.       — Ты же заявила, что больше никогда к фортепиано не притронешься! — я бесстыдно тычу в неё указательным пальцем, пока из груди вырываются подлые смешки.       — Да вот я так и знала, что ты сейчас начнёшь надо мной издеваться! — взвизгивает Катя и уже спешит к выходу, однако я преграждаю ей путь.       — Всё-всё, молчу я. Просто один вопрос… чего это ты решила опять клавиши помацать?       Она надувается и вздыхает, отходя к окну. Поправляет занавеску, ощупывает листья фикуса — или что это такое, — барабанит пальцами по подоконнику.              — Да просто захотелось. Сама не знаю. Аж руки чешутся. У тебя бывает такое?       — Бывает. Не, у меня-то, ясен-красен, бывает. А вот ты с таки-и-ими воплями из музыкалки сбежала, что аж странно.       — Может быть, я была слишком резка тогда… — Катя осторожно подбирается к шкафу и вдруг распахивает его дверцы, заныривая туда в поисках синтезатора. — Так, ну и где тут…       Я на цыпочках подхожу сзади и легонько пихаю её коленкой в бок.       — Отойди, всё равно до верхней полки не достанешь, — даже мне приходится постараться, чтобы не уронить эту пятнадцатикилограммовую бандуру, но всего минута — и инструмент оказывается на полу, в ареале обитания Екатерины обыкновенной.       Она тянется к коробке, чтобы побыстрее распаковать синтезатор, но я останавливаю её: надо бы сперва дотащить его до Катюхиной комнаты, что я и делаю. Там, на своей розовой-пушистой территории, Катя уверенно избавляется от коробки, устанавливает инструмент на стойку и подключает к розетке.       — Да, давненько я этого не делала, — мечтательно произносит она, проводя пальцем вдоль клавиш.       — Навык не пропьёшь, — усмехаюсь я, плюхаясь на её кровать и выжидающе глядя на Катю. — Ну давай, сбацай что-нибудь.       — Что, сейчас? — она округляет глаза. — Нет, я не готова!       — Давай-давай, а то заберу опять к себе на полку.       В замешательстве Катя бегает взглядом по синтезатору, как будто бы он способен подсказать ей, как играть «Собачий вальс» или «К Элизе». Судорожно вздыхая и переминаясь с ноги на ногу, она заносит руки над клавишами и неуверенно касается их подушечками пальцев. Вспоминает что-то? Или…       Я начинаю наблюдать значительно сосредоточеннее, когда осознаю, что Катя усердно подбирает какую-то мелодию. Получается не очень точно, однако вскоре я узнаю «One More Light» — ту самую песню, которую вчера пела Карина. Интересный выбор. Не я один слушал это с открытым ртом, не ожидая от этой грымзы столь чуткого исполнения: ещё и Катя впечатлилась. Что ж, разумеется, я не против. Улыбаться получается само собой, ведь это моя сестра, моя Катюха, шарахающаяся от мысли, что ей придётся вновь сыграть даже коротенький этюдик.       — Ну, как-то так, — вздыхает она, доигрывая припев и отряхивая ладони. — Целый день слушала сегодня, не могла не сыграть.       — Так во-о-от оно что, — я цокаю и сощуриваюсь. — Вдохновилась выступлением моего злейшего врага!       — Ян, прекрати, мне всего-навсего песня понравилась!       — Так и быть, я поверю в то, что родная сестра любит меня больше, чем левую девчонку из бара.       — Помолчи! Меня бесят уже твои шутки. Или не шутки, — Катя скрещивает руки на груди и фыркает. — Шёл бы лучше ужин приготовил.       — О, нет-нет, сегодня твоя очередь, — я прошмыгиваю к двери. — Вообще она и вчера была, но я благородно подменил тебя, когда ты уснула без задних ног.       — Вот чертяка, — бурчит она мне вслед.       Ну надо же, что ни день — то потрясение за потрясением. Я умудряюсь забыть о… Чёрт! Фотки!       Едва переступая порог комнаты, лечу к валяющемуся на кровати телефону. Открываю злополучный паблик и отлистываю вниз. Они выложили.       Вот снимок Вали, на котором она напыщенно вздымает руку над струнами красно-белого стратокастера. Затем парочка крупных планов старательного лица Сани — ей-богу, он аж язык высунул! — Емельяна и Лизы. Потом тот парень Никита, впивающийся в гриф гитары. И… я. Стою такой, слегка заваленный набок, и тяну за собой стойку с микрофоном. Не зря я это сделал, ох не зря!       Признаться честно, я ожидал худшего: здесь у меня и подбородков не так много, и пуза как будто бы не видно, да и в целом — приятный я. Правильным решением было перестать жрать как не в себя и заедать скуку. Минус мучное, сладкое и жирное — минус повод себя ненавидеть.       Меня так и тянет заново пролистать все эти фото, и я не борюсь с этим желанием. Всё то же: лица, сцена, инструменты, зрители… Вдруг новая деталь сбивает меня с толку: под моим фото, напротив иконки комментариев, блёкло светится единичка. Я сглатываю. Мне и представить тяжко, что там может оказаться, однако спустя секунду я пересиливаю себя и открываю комментарий.       «Милый пухляш!»       В глотке что-то стучит. Руки потеют так, что телефон из них сам выскользает, хотя я и сам больше не горю желанием его держать. И понять не могу: то ли жарко, то ли знобит.       Нет! Этого быть не может! Не выгляжу я толстым на этом фото! Бред, бред, бред, бред. Я вновь принимаюсь рассматривать себя, застывшего в одной позе. Не хочу, но и в покое оставить не могу. И лучше бы я наплевал на всё, потому что теперь, после тщательного прощупивания взглядом, всё становится ясно: за одним подбородком проявляется и второй, складка на пузе перестаёт казаться складкой свитера, обхватывающие микрофон пальцы напоминают, скорее, сосиски. Меня тошнит.       — Ян, иди! — голос Кати звучит, как из радиорубки.       На ватных ногах поднимаюсь с постели и бреду чёрт знает куда. Нет, я в курсе, зачем она зовёт меня. Она сварила макароны и, похоже, даже обжарила их в чём-то томатно-пряном. Вот только почему я миную тесный коридор, почему со скрежетом отодвигаю стул, почему усаживаюсь перед полной тарелкой пасты?       Я не смогу, просто не запихну это в себя. Я голодный, как тварь, аж желудок сводит, но это выше моих сил. Ком подступает к горлу, когда я представляю Катю у плиты: как она промывала макароны, как кипятила воду, как перемешивала лопаточкой соус с овощами. Мне жаль.       — Кать, — скриплю я, отворачиваясь от тарелки. — Я же не ем мучное.       — Что, опять твои диеты? — она опирается рукой о край стола и разочарованно смотрит на меня. Я почти не вижу, но чувствую. — Так ты целый день не ел почти, только утром! Тебе ничего не будет от порции пасты. Да даже если будет…       — Нет, всё, не могу я, — как ошпаренный отлетаю от стола и, очутившись в комнате, захлопываю дверь. Звук такой, как будто я что-то сломал.       Вполне возможно. Такой слон, как я, наверняка способен снести дверь с петель без особых усилий. Удивительно, как подо мной в «До-бемоле» сцена не провалилась!       Лёжа лицом в подушку, я слышу, как приближаются Катины шаги. Она недолго мнётся у входа, вздыхает, а затем — возвращается обратно. Гремит посуда, вилка стучит о тарелку, шумит кран, и струя разбивается о дно раковины.       Я понимаю: её это уже достало. Но и я устал.