До-бемоль

Ян       В день, когда я вызвался помочь с набором в «До-бемоле», затея рассылать участникам однотипные сообщения не показалась мне увлекательной. Ничего сложного здесь не было, но и интересного тоже. Конечно, иногда те, кому я писал, отвечали не коротким и ясным «спасибо» или молчаливым лайком на сообщении, а красноречиво описывали свою радость, и это, безусловно, было мило. Но, к несчастью, таких развёрнутых и эмоциональных сообщений — меньшинство.       Однако прямо сейчас я гипнотизирую косящими после десятичасовой спячки глазами страничку одной знакомой девчонки. Общие друзья, яркие рыжие пятна, а если присмотреться, то волосы, на каждой фотографии, а главное  — имя. Лилия Куприянова. Никогда бы не забрёл сюда просто так, без надобности, и никогда бы мне не пришлось писать ей «Привет», если бы за ним не следовало: «...приглашаем тебя на прослушивание в До-бемоль...».       Интересно, а Карина в курсе? А Катюха? Если вдруг окажется, что Лиля провернула это, никому не сказав, то, выходит, я владею эксклюзивной информацией... А ещё ей владеют Емельян, его мама, Саня с Лизой и Валя: это ведь они отсматривают всех кандидатов, шушукаются там, в своём отдельном чатике для жюри и даже, блин, ничем не делятся!       Ответ от Лили приходит незамедлительно. «Привет! Спасибо, это очень приятно :) Буду ровно в указанное время!»       Несомненно, она меня помнит и знает, с кем сейчас говорит, поэтому... Может, я имею право спросить, почему она вдруг решила попробровать? И сколько ещё людей знают об этом решении?       Начинаю набирать сообщение. «А Карина знает?» — и тут же стираю, чтобы не выглядело так, будто Карина — единственная, кто меня волнует. Нужен другой вариант, более нейтральный, типа «Чего это ты вдруг решилась?». Но и это я писать не решаюсь: это странно спрашивать у человека, с которым я не факт, что лично разговаривал! А может, «Могу ли я рассказать кому-нибудь эту новость?».       Последний вариант звучит наиболее адекватно, так что я уже заношу палец над клавиатурой, как вдруг вижу, как Лиля уже сама печатает. Опережает мои затупы своим понятным, непринуждённым и будто отвечающим на все вопросы сообщением: «Это всё благодаря твоей сестре. Можешь ей спасибо передать :) Я давно об этом думала, но именно она меня смотивировала! И кстати, Карине не говори, пожалуйста».       Я улыбаюсь и обещаю Лиле не разглашать эту тайну, покрытую мраком. Если верить собственным ушам и глазам, они с Кариной успели помириться, и теперь та не перегрызёт ей глотку, если вдруг увидит на сцене «До-бемоля». Однако похихикать над её растерянным лицом я и сам не прочь — вот и становлюсь сообщником в этой авантюре.       Что ж, этот разговор с Лилей становится первым и последним ярким эпизодом миссии по рассылке сообщений, что, впрочем, меня не расстраивает: всё самое интересное сейчас творится не в сети, а в баре.       До сегодняшнего дня всеобщее предвкушение казалось молчаливым и стыдливым. Все: и Лиза, и Саня, и Валя, и Емельян — понимали, что вот-вот что-то изменится. Кротко перешёптываясь, переглядываясь и хихикая, вырисовывали буквицу для новой главы этой истории. Но вслух, громко, чётко все мечтать будто стеснялись. Словно это было неприлично — думать о том, как новые лица сольются с местной атмосферой или перевернут привычные устои с ног на голову. Словно фантазировать о том, какие испытания развернутся перед новенькими, как они будут выбираться из передряг, который каждый салага устраивает себе сам, запрещено. Должно быть, когда они ждали нас, то тоже вели себя так скрытно взволнованно?..       Когда эта мысль приходит ко мне под отзвук гитар и тихий, угасающий лязг тарелок, уголки губ невольно поднимаются. Уж не знаю, оправдали ли мы тихие мечты Емельяна и компании. Не знаю, доставило ли им удовольствие сперва учить нас не бояться, затем — разгребать последствия наших разногласий, и это ещё мягко сказано, однако... Мы до сих пор часть команды. До сих пор выступаем здесь, и даже сегодня, уже давно отыграв-отпев своё, сидим тут, за столиком в зале, и слушаем концерт до конца. Просто потому что, как ни сентиментально, это уже куда больше, чем просто работа.       — Чего довольный такой? — спрашивает Карина и делает подлое лицо, глядя чуть исподлобья.       Ну как тебе ответить, а? Распирает от того, что знаю что-то, о чём тебе пока знать не нужно. А ещё думаю о том, как счастлив, что вся эта цепочка событий привела меня сюда, прямо за этот столик в этом баре.       — Наверно, фантазируешь, как подвезёшь меня до дома в другом конце города? — она гыгыкает, не давая мне ответить первым.       — Да ладно, на этот раз не пешком? — усмехаюсь я и мотаю головой. — И даже не на лайне?       — Холодно! Мороз!       — А в жару будто в забитой «девятке» круче ездить, чем в мороз...       — Ой! Не повезёшь — так и скажи, умник, — Карина возмущённо, неодобрительно смотрит из-под полуопущенных век, и это меня не злит и не заставляет чувствовать себя виноватым, потому что я знаю: это всё хи-хи да ха-ха.       Я не успеваю придумать, как ещё мне её подстебать: рядом садится Емельян. Какой-то весь напряжённый, непоседливый, что аж непривычно.       — Не мешаю вашему свиданию? — лыбится он, методично окидывая нас взглядом.       — Если бы он решил позвать меня на свидание на работе, я бы не согласилась, так что не мешаешь, — Карина отвечает сходу, словно подкол от Емельяна её ничуть не озадачил, но я замечаю, как у переносицы собираются морщинки и еле-еле краснеют кончики ушей.       У впечатлительного меня наверняка не только кончики зарделись.       — Ай-яй-яй... Подумаю над тем, чтоб устроить день романтики в «До-бемоле». Только бы мне гипс поскорей сняли...       Он тихо шипит и потирает замурованную руку здоровой ладонью. Значит, без сцены ему спокойно не сидится. Играть не может — вот и идеи в голове всякие безумные рождаются. Того гляди, получится чего-нибудь выпытать... Я делаю глубокий вдох и меняю тему разговора. Прям конкретно так разворачиваю его на сто восемьдесят градусов.       — Слушай, Емельян. — Тот поднимает на меня заинтригованную моську. — А скольких вы в этот раз взять планируете? Новеньких.       — Загад не бывает богат... — расплывчато тянет он. Но мне с лёгкостью верится, что это искренний ответ.       — Правда не знаете ещё? — тут и Карина не скрывает любопытства.       — Нет, ну, есть у нас парочка предположений... — он еле заметно косится на меня. Это не выглядит подозрительно, если не знать, что мы оба думаем о Карининой сестре. — Но надо смотреть, как они себя покажут не на записи, а живьём. Так что да: правда не знаем.       Я вздыхаю. Похоже, именно потому, что предположения и «загады» зачастую и правда не имеют ничего общего с реальностью, никто и не делится фантазиями так открыто. Однако, судя по тому, что суетливость Емельяна возросла ещё раза в полтора, подобной беседы ему не хватало.       — А сколько прослушиваний было за всю историю «До-бемоля»? — когда вопрос так легко рождается в голове, я начинаю чувствовать себя крутым интервьюером.       — О... Их было два.       — Всего два?! — в унисон удивляемся мы с Кариной и переглядываемся.       — Ага. Поначалу мы всех сами приглашали. Ну, знакомых всяких. Всё-таки известность бару далеко не сразу пришла... — Емельян вздыхает. Ностальгически, по-доброму.       — Ну, логично, да... В ноунейм место никто бы и не пошёл прослушиваться, наверное, — справедливо предполагает Карина.       — Вообще-то... — загадочно тянет Емельян и смотрит на сцену. Там, где прямо сейчас сессионщики доигрывали последнюю на сегодня песню. — Был кое-кто, кто пришёл с самого начала. Без приглашения.       — И это...       — Валя. Она была первой, — он улыбается и ерошит волосы на затылке. — Заявилась сюда, как мокрый котёнок. Теперь её и не узнать.       Звучит прощальный аккорд этого вечера. Вечера, когда скромное волнение перед чем-то новым становится не таким уж и скромным. Вечера, когда после концерта мы все вместе убираемся и сдвигаем столы так, как они стояли в тот самый жаркий сентябрьский день. Вечера перед днём, когда мы станем свидетелями чего-то важного.       И этим самым вечером я всё-таки подвожу Карину до дома. На дорогах сегодня пусто, и в густой темноте январского вечера кажется, будто несёмся не по Зареченскому мосту, а по авиалинии. Вот только в небе огни всегда кажутся далёкими, крошечными, а здесь и сейчас фонари, гирлянды и вывески с «Искры» бликуют на приборной панели, зеркалах и экране Карининого телефона, лежащего у неё на коленях. Проспект Ленина наверняка свободен, но я всё равно сворачиваю на Красноармейку, чтобы поехать обходным путём. Длинным обходным путём.       На длинном светофоре, под левую стрелку которого успевают лишь три — я считал — машины, Карина закуривает в окошко моей свеженькой, непрокуренной «Тойоты». Я вздыхаю со смирением, потому что она очень романтично затягивается под песню «Страсть к курению», которую выбирал не я, но всё же остался довольным.       — Загадочная, — усмехаюсь я. С иронией говорить всегда легче, хотя я мог выбрать и другие слова для того, чтобы описать Карину. — О чём задумалась?       — Да так... — она убавляет звук. — Обо всём и ни о чём.       Карина зевает и, делая последнюю затяжку, вышвыривает недокуренную сигарету одиноко дотлевать на асфальте. Затем — тут же суёт в рот пластинку жвачки и разворачивается ко мне корпусом.       — Время быстро идёт. Мне скоро школу заканчивать, сдавать экзамены, поступать...       — Сумасшествие, — снова я зачем-то говорю с лёгкой, необидной, но всё же — издёвкой.       — Тебе разве не было не по себе? — хмурится Карина. Похоже, когда она сама откровенничает, мой несерьёзный настрой ей не нравится.       — Нет. За меня давно всё было решено, никакой серьёзный выбор передо мной не стоял. Я не парился.       — Но, видимо, настал момент, и ты запарился. Раз уж отчислился.       — Ну-у-у... Это нормально, наверное. Когда задумываешься о том, что где-то не туда свернул... Главное — осознать это и не дать себе дальше тухнуть.       — Твои родители явно не в восторге. Были. Да и сейчас.       Загорается левая стрелка, и я выкручиваю руль чуть с опозданием. Спасибо неожиданному вопросу, который отдаётся гудением в груди.       — Они пипец как не в восторге, — цокаю я, кивая. — Деньги уплочены, шанс пристроить сына на стабильную работу — упущен. Я бы тоже был не в восторге.       В ответ она только вздыхает и устало прислоняется к стеклу. Каникулы ведь уже закончились. Она ходит в школу, а ещё, наверняка, на какие-нибудь внеклассные подготовки к ЕГЭ, и только после этого летит в бар. Выматывается. Если бы я остался в вузе, то смог ли подстроиться под такой же ритм жизни? Что-то мне подсказывает, что если бы да — я бы не отчислился.       — Надо было после девятого уходить... — бубнит Карина, заметно клюёт носом, почти что дремлет. — Ничего я не сдам. Денег нет.       — Не беспокойся так, — требуется совсем немного усилия, чтоб исключить из голоса все намёки на подтрунивание, стёб, иронию. Я хочу звучать настолько надёжно, насколько это в моих силах. — Поступай в колледж. Будешь даже круче, чем я: у меня из образования только одиннадцать классов.       — Вот и поступлю... Буду ноготочки тебе делать. Или реснички, — хмыкает она. Беззлобно и, кажется, даже обнадёженно.       — Придётся поступить вместе с тобой, чтоб тоже делать тебе реснички. Как у вас там это называется? Девять-дэ?       — Сразу двадцать сделай, — гыгыкает Карина уже с большим энтузиазмом. Уже и спать будто не шибко-то и хочет.       Однако, когда мы подъезжаем к её дому, я всё равно чуть тормошу её за руку, чтоб она раскачалась. Карина медленно разлепляет ресницы чёрт-знает-сколько-дэ и сонно улыбается, деликатно дёргая ручку двери.       — Не проспи завтра, — даю наставление я.       — Не дождёшься, — зевает она, да так широко, что это вызывает зевоту и у меня. — Споконаноч.       — Сладких снов.       Так мы и расстаёмся. Встречаемся лишь на следующий день, когда от предвкушения проспать и опоздать становится невозможным. Даже Карине, которая считает, что прийти на пять минут позже — это вовсе не опоздать и даже не задержаться.       Весь организаторский состав сегодня прибыл заранее, и пускай моя роль была в другом — чувство долга или, как говорит Катя, желание ощутить причастность, само приносит меня сюда. Но как только я переступаю порог бара, мне начинает казаться, что я попал не на прослушивание, а... в родную сто шестую.       — Так! Куртку — на вешалку в репетиционную! Себя — сюда, двигать тубаретками! — командует... Ирина?! Давно я её здесь не видывал...       За спиной раздаётся щелчок: дождавшись меня, дверь закрывают. Ответственность перед Ириной не оставляет мне и шанса засомневаться или помедлить, так что я лечу, куда мне сказали, и делаю, что велят.       — Сашка, за пульт! Лизок, проверь сцену! Богдан, ну воротник-то поправь, в конце концов! Сын, сиди на месте и не мешайся.       Здесь и людей-то совсем немного: жюри, мы с Кариной, три повара и один Богдан. Однако все так мельтешат, что создаётся впечатление, будто я в восемнадцатом автобусе в час пик или в очереди за бесплатным лимонадом на посвящении в перваки в «Кафедре»! На каждое громогласное Иринино распоряжение каждый из присутствующих мгновенно отвечает «есть!» и бегает, делает, бегает, делает...       И вот, когда зал наконец вылизан до блеска и вся аппаратура подготовлена для прослушиваний, Емельян первый подходит к запертой входной двери. Он молчаливо, по-наставнически окидывает взглядом всех присутствующих, подзывает ближе добродушной и по обыкновению чуть печальной улыбкой. Первыми шаг делают Валя и Ирина: одна зачем-то прячет за ухмылкой нечто более нежное и трепетное, другая — одобрительно сжимает в ладони его плечо. Затем Лиза и Санёк огибают Емельяна с разных сторон, становятся позади него, считают: раз, два — и на «три» синхронно хлопают его по лопаткам, что тот, ухая, аж подаётся вперёд. Мы с Кариной переглядываемя и тоже подходим ближе. Уголки губ приподнимаются не сразу. «Непозволительно», — твердит что-то с глубин сознания. — «Непозволительно улыбаться так же уверенно, как люди, которые принимали нас сюда». Но здравый смысл, который я ощущаю явственней сомнений и неуместной скромности, помогает щекам приятно напрячься от улыбки.       Тогда я смотрю на Карину и понимаю, что её решительное, но не нахальное выражение лица кажется мне собственным отражением.       — Постараемся, — коротко выдыхает Емельян и опускает ручку двери.       Так набор и объявляется открытым.       И хотя народ не сразу ломится в «До-бемоль», снося всё на своём пути, постепенно зал заполняется теми, кто скромно и терпеливо ждал на улице. Богдан принимает первые заказы: в основном на какао, чай, крем-супы и другие горячие блюда. За одним из столиков девушка торопливо снимает перчатки и потирает покрасневшие ладони друг о друга, улыбаясь своему спутнику. Я невольно, но с удовольствием подслушиваю их диалог.       — Удачно пришли, да?       — Ага! Чекай, сейчас минут через двадцать-тридцать тут уже не протолкнуться будет...       — А это прослушивание правда такое фееричное зрелище?       — А то! Я вот на прошлом был...       Удары сердца набирают обороты, а от любопытства я даже потею, но дальше греть уши не выходит: я стою рядом с Кариной, которая помогает посетителям ориентироваться, и к той наконец обращается какой-то не то парень, не то уже мужик с длинным носом.       — Извините. Я регистрировался на прослушивание.       — Добрый вечер! Как вас зовут?       — Кирилл. Муркин.       — А-а-атлично! — она сверяется со списком, вписывает его имя в бланк, и я замечаю, что её руки трясутся. — Вы первый в очереди! У вас есть ещё время перед началом. Если будут вопросы — я буду на этом месте!       Не припомню, когда в последний раз голос Карины так подпрыгивал едва ли не на каждом слове. Такого, наверно, даже и не происходило никогда. После того, как этот Кирилл кивает и усаживается поближе к сцене, я чуть наклоняюсь к Карине.       — Волну-у-уешься... — гыгыкаю я, почёсывая указательным пальцем её макушку. Блошек выковыриваю.       — Посмотрела бы я на тебя на своём месте, — она горбится и прижимает планшет с бланком к груди.       — Я б так не запищал.       — Запищал.       — Не-а.       — Ну! — вдруг Карина выпрямляется во весь небольшой рост и тычет в меня планшетом. — Тогда на. Покажи класс.       Не буду лукавить: это и впрямь заставляет немного растеряться. Но лишь на микропроцентик, и то — лишь из-за неожиданности! В следующую же секунду я прочищаю горло, поправляю причёску и устремляю взгляд на вход, надеясь, что кто-нибудь вскоре явится на прослушивание.       Возможность продемонстрировать Карине свою невозмутимость появляется на горизонте довольно быстро: блондинка в очках с каре, прижимающая к груди тетрадь с таким трепетом, будто это единственное, что у неё осталось, озирается по сторонам и наконец встречает мой взгляд.       И в этот момент я с неловкостью осознаю, что ничем не отличаюсь от Карины. На секунду мне даже показалось, что магия существует. Существует и зачем-то проворачивает приколы с переселением душ, потому что я так явственно представляю себя на месте этой девочки, что это даже не похоже на фантазии разнервничавшейся души. Ладони тут же мокнут, а во рту становится суше, чем в Сахаре.       — Привет! На прослушивание? — тоненько, будто мне сдавили связки или ещё что-нибудь, тараторю я, и блондинка с каре поднимает на меня круглые глаза.       — Да, — она подходит ближе, поправляя очки и суя тетрадь подмышку. — Вы записываете, да?       — Ага! Мы тут сами выступаем, кстати! — лыблюсь я. Сильнее лыбиться начинаю от навязчивой мысли, что я придурок, раз решил вывалить на неё лишнюю информацию. — Так. Нужно твоё имя.       — Ли... Елизавета Погодина.       До этого смотреть на Карину я не планировал: она ведь наверняка сейчас празднует победу. Однако мне приходится взглядом попросить её найти эту Погодину в списках. Получаю кивок, а в подарок к нему — подлый прищур, так и шепчущий: «Лошара».       Когда я вписываю имя в бланк, то моя рука тоже отчего-то вихляет по листу.       — Ничего не говори. Я знаю, — предпринимаю попытку предотвратить грядущий поток хихиканья, однако кое-что справляется с этим лучше меня. Вернее, кое-кто.       В дверях появляются две знакомые фигуры: стройная, долговязая и та, что пониже. Поначалу тотально игнорируя нас с Кариной, они бегут трепать Валю за плечи, однако та ожидаемо их прогоняет. Отсюда не слышно, что именно она говорит. Предположительно: «У меня минутка уединения перед прослушиванием, поприставайте, вон, к Карине!». Я так решил, потому что довольно скоро переливающиеся светом ламп и предвкушением глаза впиваются прямо в нас.       — О, здорово, — Карина улыбается Кате с Лилей. — Послушать пришли? Ну молодцы.       Для ничего не подозревающего человека момент молчания, который мы с Лилей и Катюхой делим на троих, не звучит странно. И даже наши переглядки, прикусанная Катина губа и нарочито невинный и глупенький вид Лили не вызывают и тени сомнения. Если бы только Карина слышала, как прямо сейчас моё сердце пытается выпрыгнуть из груди, она бы сиюжесекундно догадалась...       — Не совсем, — всё так же наигранно непринуждённо улыбается во все зубы Лиля. — Только пятьдесят процентов из нас пришла послушать.       — Пятьдесят процентов... — Карина хмурится и чешет висок, сперва оглядывая весь зал и, должно быть, считая всех посетителей. Затем она всё же понимает, на что намекает Лиля. — Одна из вас типа?       — Да.       — И... Почему?.. — неспокойно усмехается она и — я замечаю это краем глаза — уже норовит повернуться ко мне, но я молниеносно перевожу взгляд.       — Список. Посмотри список, — подсказываю я, довольный, что мне выпала такая честь. Вернее, я эту часть отнял.       Бровь Карины выгибается, даже как-то по-театральному, будто свой скепсис она выражает неискренне. Её незаинтересованный вид во время того, как она проводит пальцем вдоль напечатанных в списке имён, так и кричит о том, что ни на какие розыгрыши она не поведётся.       Однако это — не розыгрыш. И то, как меняется её лицо, когда она это понимает, я считаю одним из самых бесценных моментов за сегодня.       — Ку... К... Лиль... — мямлет Карина. Её верхняя губа подёргивается от смешения эмоций, щёки и нос краснеют, а ресницы бьются друг о друга едва ли не безостановочно. Она вдруг резко поднимает голову на Лилю, таращится на неё, как вытащенная из воды рыба, вжимает шею в плечи... — Ты?!       Этот звук похож на что-то между визгом, скрипом и хрипом. Удивительно, как человеческие связки способны выдать что-то такое.       — Хе-хе, — Лиля в ответ только щурится и прячет руки за спину, наклоняясь вперёд. — Сюрпри-и-из!       — Лиля... С ума сойти!.. — Карина медленно протягивает мне списки, еле удерживая их между подрагивающих пальцев. Это притворство, или она в самом деле бледнеет?..       — Ой! Карин! Может, тебе водички?! — суетится Катя, тут же хватая ошарашенную её за плечи. Я встаю сзади для большей надёжности.       — Не... Тут только водочки...       Лиля прыскает, накручивает прядь на палец и бегает взглядом по предметам вокруг нас. Не могу быть уверен, но выглядит так, словно на долю секунды она пожалела, что сообщила об этом именно так. Просто — в лоб, безо всякой моральной подготовки.       — Боишься, что не пройду? — уже более естественно, без напускной сладости спрашивает она. В ровном, явно подготовленном к пению голосе различимы нотки переживания.       — Нет... Переосмысляю, как вы всё это за моей спиной провернули! — кряхтит Карина и вытирает ладонью лицо.       — Я решила, что ты обрадуешься сильнее, если это будет неожиданностью. Извини, если...       — Нет-нет, — она тут же бодреет, уже не опирается спиной на меня и кладёт ладони на плечи Лили. — Это хорошее решение, если ты действительно сюда захотела. К тому же... Так будет больше шансов выступать вместе.       Я возвращаюсь на прежнее место, чтобы увидеть, как Карина, всё ещё не верящая в происходящее, теперь слабо, но искренне улыбается.       — Тогда бойся, что не пройду, — Лиля зеркалит её эмоцию и опускает ладонь на Каринину макушку. — Давай-ка, мисс волонтёр-организатор, вписывай меня.       Та кивает, забирает у меня все причиндалы и выводит Лилино имя в бланке красивым, почти каллиграфическим почерком. Пускает на это все усилия, потому что в следующее же мгновение наваливается телом на моё плечо и очень — очень! — тяжко выдыхает.       — Мне нужно перекурить. Подмени меня, Янчик.       Бедные планшет, список и ручка, кочующие то туда, то сюда, снова оказываются в моих руках. Я не против, чтобы Карина расслабилась. Даже настаиваю на том, чтобы она так и сделала.       Но, похоже, вселенная решительно против курения. Или против Карининого спокойствия, потому что по-другому дальнейшие события не объяснить. Стоит ей только сгонять за курткой, торопливо накинуть её и направиться к выходу, как вдруг прямо перед ней буквально из ниоткуда вырастает фигура. Фигурка, если быть точнее: ростом с Катюху, наверно. Парнишка. Взлохмаченный, щуплый, с серьгой в ухе, в очках на пол-лица, гигантской куртке-балахоне и таких же напоминающих парашют модных джинсах. Щуплость и низкорослость, однако, на последствия лобового столкновения не влияют: Карина хватается за лоб, шипит и отшатывается. Чутьё подсказывает, что сейчас она еле сдерживается, чтоб не пересказать тому пацану матерный словарь.       А внезапному незнакомцу хоть бы хны: морщится чуть-чуть, открывает рот и... Переключает внимание на кого-то в противоположном конце зала.       — Бо-о-одя! — он с лёгкостью перекривает музыку, чужие разговорчики, чавканье, шаги...       — Ма-а-акс! — отвечает... Бодя. Собственной персоной. Официант наш, Богдан!       — Что за... — опускает брови к переносице Катя и кивает вперёд.       Они оба срываются с места и драматично несутся навстречу друг другу, как Марти и Алекс. Некоторым посетителям приходится посторониться, чтоб не отлететь в стену, как кегля, когда эти двое, по-видимому, очень хороших друзей сшибают ударной волной всё на своём пути. Проходит полсекунды — и вот они уже сжимают друг друга в объятиях, как обезьяны из смешных видосов.       Что-то мне подсказывает, Богдан получит по шее от Ирины. А Макс, кем бы он ни был, от нас.       — Эй! — Карина стискивает зубы, разворачивается на сто восемьдесят и прожигает негодяя взглядом. — Извиняться нефоров не учили или что?       Макс щурит глаза и хихикает, расстёгивая балахонистую куртку.       — Ты сама нефорша! Ну извиняй, подруга!       — Бог с тобой, придурок, — качает головой она и всё-таки движется к выходу.       Но. Это ещё не всё.       — Стой-стой-стой, Каринка! — теперь уже Богдан пытается задержать её на месте.       Та не выдерживает: сжимает руки в кулаки аж до побелевших костяшек, разворачивается так, что её хвостики вздымаются, и фыркает.       — Ну чего? Покурить не дадут.       — Впиши Макса и иди, ради бога! — он складывает ладони в умоляющем жесте и улыбается настолько приторно, насколько же и по-дурацки.       — Он что, тоже на прослушивание?.. — шепчет Катюха Лиле. Достаточно громко шепчет. — Ну и ну. Почему на этих прослушиваниях Карине всегда достаётся...       Отчего-то в груди что-то пережимается, и я не могу не скорчиться. То ли оттого, что Катюха напомнила о тёмных времёнах, то ли оттого, что... сравнила. Я несильно хлопаю ладонью по щеке, совершенно озадаченный обуявшими меня эмоциями. Странными, непонятными, горькими на вкус и острыми на ощупь.       — А фамилия у Макса есть? — хмыкает Карина.       — Есть. Штейнингер я, — к этому моменту Макс уже снимает с себя верх и вручает его Богдану. Тот, несмотря на то, что находится вообще-то на смене, покладисто вешает её у входа, рядом с Лилиным розовым пальто.       — Шт... Што? — Карина шикает, но довольно оперативно находит эту заморскую фамилию в списках. Нетерпливо чиркает её на листочке и кивает, как бы отчитываясь. — Готово. Номер четыре. Дальнейшие вопросы — к моему секретарю.       Я снова ощущаю шершавость бумаги на кончиках пальцев и пытаюсь балансировать планшетом, чтоб ручка не скатилась на пол. Какой уже раз за пять минут мы меняемся?       Череда неудач наконец минует Карину, и та успешно выходит на улицу. Я ещё некоторое время слежу в окно за её макушкой, пока та не исчезает за углом.       Зато череда неудач отныне со мной.       — А чё вы ваще тут? — гыгыкает Макс. Я совершенно не улавливаю суть вопроса.       — Работаем. Чё мы тут, — бурчу в ответ.       — А вы, девчонки, что? Тоже работаете? Или петь пришли? — он грузно опускает костлявые руки на плечи Лили и Кати. Ещё никогда я не ощущал такой острой потребности погнуть планшет или разломить в руке ручку.       — Моя подруга пришла на прослушивание, — нехотя, сквозь сжатые зубы, но понятно, чтобы больше не возникало вопросов, отвечает Катя и скидывает с себя его культяпку.       — О как, — а Макс всё не прекращает лыбиться. Хвастаться зубами ему, правда, незачем: этот выпирающий клык так и хочется на место вернуть. — Я тоже вот пришёл! Знаете, почему?       Никто не интересуется. Одна только Лиля, которой, похоже, становится неловко, рискует всё же уточнить.       — И почему же?       — А потому что он со мной поспорил, — в разговор вмешивается Богдан, слушать которого примерно в сотню раз приятнее. — Поспорил, что если он успешно пройдёт прослушивание с какой-нибудь дебильной песней, то я буду должен ему косарь. Но, знаете... Я уже жду пополнения в своём кошельке!       Я согласен.       — Представляете? Мой самый лучший, лучший-прелучший кент в меня не верит, а! — цокает Макс, мотает головой и сутулится так, словно утомился. Только вот я слабо верю, что в его социальной батарейке так мало заряда.       — Понятно, — дежурно улыбается Лиля, поправляет очки и легонечко обхватывает Катин рукав. Правильно, девки: бегите, пока не поздно!       — Ну, такая вот история! Так что ты не только на подружку свою смотри, но и на выступление такой легенды, как я... — он обращает эти слова персонально Катюхе. Приподнимает брови и улыбается, как нахал. Всё-таки я вправлю ему этот клык.       К счастью, больше никаких перлов он не выдаёт и оставляет нас в покое, юркая куда-то поближе к барной стойке. И как бы мне не хотелось стать его личным стоматологом, он всё равно приковывает взгляд. Взгляды: Катя и Лиля ведь тоже глядят ему вслед, а затем медленно, как заклинивший механизм, поворачивают головы в мою сторону.       — Да уж... — Катюха нервно хихикает и отряхивает плечо. Дважды. — Весёленькое будет прослушивание...