До бесконечности

Раз Вот так это начинается: с совокупности тысячи факторов. Джисон — потому что он самый большой идиот во всей Корее — ломает замок в свою комнату. Это совершенно стандартный — как и в остальных комнатах общежития — цифровой, то есть электронный замок, который разблокируется конкретной последовательностью конкретных цифр, которые Джисон абсолютно точно вводит правильно. Но или сам замок испорчен, или кто-то испортил его нарочно, так что Джисон мучается несколько минут, пока замок просто не отрубается совсем, конечно же, оставаясь при этом закрытым. Это первая в списке Джисоновых бед, но далеко не первая по уровню пиздеца. Жизнь на нем вообще решает отыграться знатно за сегодня. У Джисона скоро будет течка. Это пункт номер два в первом списке и номер один во втором. У него и так нестабильный цикл из-за позднего созревания, плюс в свои двадцать два с лихуем Джисон так ни разу и не изволил ощущать узел в своей сладкой жопе, если, конечно, не считать фаллоимитатор, что течение течки несколько отягощает. Ссыт он, короче, если честно. Интроверт, он быстро устает от людей, не умеет с ними разговаривать (хотя и хочет), и так далее. Вдобавок ему до сих пор не попалось в жизни столь прекрасных альф, перед которыми хотелось бы расставить ноги. Ну, кроме Минхо с Чаном, но там даже надеяться не на что, Чонин с Чанбином заняли экологические ниши партнёров раз и навсегда, да и не нравятся они Джисону так уж, прям по-серьезному. Доверять — доверяет, да. Нужно пойти к ним, думает Джисон. В коридоре опасно. Что, если накроет уже сейчас? Он разочарованно бьёт последний раз ладонью по двери и идёт. Все его лекарства — там, за дверью. Супрессанты, средства от тошноты, обезболивающие, таблетки от, простите, избыточного количества выделений (и прокладки, да, на случай эксцессов), и далее, далее, далее. Короче, вообще все его вещи, что не в рюкзаке — ноутбук, несколько блокнотов, ручка, шапка-бини, телефон, и, кажется, всё, — всё в комнате. Вещи в комнате, а Джисон в жопе. Всё логично. Ему жарко — пока ещё просто жарко, а не что-то ещё, так, как будто он где-то на экваторе под палящим солнцем, — пот течет по спине, и с каждым шагом голова начинает кружиться всё сильнее, и эта физиология Джисона просто убивает. Почему всё не может быть проще? Ну пожалуйста? Он выходит в Силлим-донг, лениво ползет по улицам, солнце светит сверху ещё сильнее и добавляет ещё больше дискомфорта. Минут через… Джисон оглядывается по сторонам, пытаясь понять, как далеко он ушел — всего метров на пятьсот от главных ворот кампуса — и понимает, что такими темпами ему идти ещё целую вечность. Он выкапывает в рюкзаке телефон, яростно тыкает в экран — и всё ради того, чтобы понять, что тот тоже сдох. Зарядка для телефона, разумеется, в комнате. Джисон вообще-то думал, что уходит на одну пару, и всё! Естественно, он не брал с собой ничего, что могло бы ему пригодиться! Пока ещё работающими остатками мозга он вдруг соображает четвертую причину, почему он в жопе. Из-за отсутствия партнёров Джисон не испытывает необходимости в контрацепции, но во время течки без защиты вероятность забеременеть близка к стопроцентной, так что, если он попадется — а он по-любому попадется — в руки какому-нибудь альфе и тот его завяжет, то носить Джисону щенков от какого-то незнакомого мудака без вариантов. Вариантов, кроме того, чтобы успеть дойти-таки до Чана или Минхо, вообще никаких. И «успеть» здесь ключевое, потому что Джисон втягивает носом воздух и понимает, что люди начинают вонять всем подряд. И он сам тоже, кажется, начинает вонять этим сраным кофе, век бы его не нюхать! Нет, Джисон прекрасно в курсе, что усиление обоняния и выделения феромонов в период течки — это эволюционный механизм, атавизм из прошлого, чтобы наиболее подходящие друг другу по запаху альфа и омега сумели найти друг друга. И это «подходящие» заключалось в том, что природа позаботилась, чтобы людям нравился наиболее непохожий на них запах, запах здорового и генетически отличающегося партнёра, чтобы обеспечить выживаемость их потомства без угрозы вызванных близкородственным скрещиванием болезней. Джисон любит документальные фильмы, да. В любом случае, шея у Джисона начинает чесаться, причем неизвестно отчего — то ли от гребаного кофе, плантацию которого явно его организм выращивает где-то внутри, чтобы так качественно вонять (а потом собирает, жарит, может и заваривает, ага), то ли просто от пота, который стекает по шее из-за жары. Люди вокруг тоже воняют. Это и хорошо, потому что Джисон не готов бросаться в омут с головой: омега в течке теряет мозги фактически до самого конца, а мало какой альфа способен этому сопротивляться. Это тоже эволюционный механизм: омега течет и расставляет ноги, альфа обеспечивает безопасным местом, ебет, защищает и ухаживает после. И крыша у альф едет чуть ли не сильнее, чем у омег, только в другую сторону. А сопротивляться этому влечению может либо тот альфа, который уже связан — что-то там о выработке антител, разлагающих феромоны чужих омег в организме, из-за чего нюхать альфы запах нюхают, а толку от этого ноль, — либо тот, которому запах омеги пиздец неприятен. Ну, или любой другой альфа с хорошей силой воли, но совсем недолго. В общем, поэтому Джисон и хочется добраться до друзей поскорее. Минхо уже связан с Чонином, а Чан, хоть и не торопится с по уши в него влюбленным Чанбином, в те дни, когда Джисон мучается от предтечного синдрома, незаметно морщится, стоит Джисону от эмоций плеснуть очередной кофейной волной запаха, поэтому в их реакции на себя он уверен. Что ж ты с утра не морщился-то, сука, зло думает Джисон, переставляя ноги шаг за шагом, я бы хоть спохватился. Люди воняют, и это хорошо. Нет риска оказаться связанным, пока он ещё в сознании. Особенно, пока он… он оглядывается по сторонам, забыв, о чем думал, и пытается понять, куда его вообще занесло. Оказывается, что за последние несколько минут он прошел хорошо если метров сто, потому что он до сих пор в том же переулке, где и был. До Чана пешком минут двадцать. Нормальным пешком, а не как сейчас. До Минхо — ещё больше. Нужно куда-то спрятаться, думает Джисон. Куда-то, где можно просидеть сутки (или двое), и его не найдут. Конечно, есть центры поддержки омег, попавших в беду — анализы на СПИД, бесплатные анонимные аборты, помощь в преодолении расторжения свежеустановленной связи, помощь с течкой, детские дома, всё от государства, добро пожаловать в равноправие, — но до ближайшего добираться ещё дальше, чем до Минхо. Джисон не осилит. И вряд ли ему повезет так, что найдется омега, которая или возьмёт к себе, или поможет и отвезёт туда. Он забредает в тупик между домами, проволакивается мимо мусорного контейнера и садится в угол, прислоняется к ледяной стене и тут же со вскриком отодвигается от нее подальше, корчится в комок, потому что, несмотря на обжигающе-холодную стену, ему всё ещё жарко до боли. Отвратительно. Ещё и кофе везде пасёт. Настолько, что Джисон начинает подозревать, что скрыться ему не удастся. Спустя несколько минут он даже не понимает, отчего его трясет — от страха, слез, боли или медленно начинающего разгораться внизу живота желания. Пока ещё слабого, можно терпеть, но член уже дёргает, а это значит, что штаны скоро промокнут напрочь. Как же ему хочется в тепло… Просто домой, в комнату общежития или совсем домой, под крыло к маме и папе, и старшему брату-альфе, который, зажимая нос, и по голове погладит, и что думает, скажет, и вообще. Джисон всхлипывает, сначала тихо, а потом всё громче и громче. Всё было хорошо, думает он, а затем всё сломалось. Или аборт, или метка, точнее, отказ от метки, и то, и другое сразу, или вовсе рожать заставят, и блядь. Джисон просто хочет обратно свою нормальную жизнь! Ему должно быть холодно, в ноябре-то в Сеуле, но со лба уже течет пот, тело жарит так, что он тут, возможно, просто не доживёт такими темпами до конца течки — раньше помрёт нахрен от переохлаждения, которого даже не почувствует. Учитывая, насколько ему ещё хочется жрать, то да, только такой везунчик, как Джисон, может въебаться именно так и именно настолько серьезно. Джисон моргает и понимает, что, должно быть, прошло какое-то время, потому что вокруг явно становится темнее, а его мало того, что всё ещё трясёт, так к кофе начинает примешиваться карамель. Течка начинается. Джисон паникует, потому что только сейчас он видит самую большую прореху в его плане. Когда его окончательно накроет через какое-то время, он захочет член. Он будет просить, плакать, ныть, скулить и, в общем, делать всё, чтобы его получить. Да его первый же прохожий заметит! И ему повезёт, если его только заткнут узлом прямо у этой мусорки, а не порвут вдоль и поперек и не бросят помирать! Почему-то при мысли о насилии внизу живота снова спазмом проходится возбуждение, запах расплывается вокруг новой волной, штаны, кажется, промокают настолько, что, по ощущениям, Джисон уже сидит в луже, а член утыкается в ширинку так, что ее вот-вот порвет. Больно, больно так, что сводит буквально всё тело, и Джисон накрывает ладонью неугомонный член, прижимает его, уговаривает: потерпи, пожалуйста, мы продержимся, мы сможем… Нет. Через несколько минут Джисон уже спускает первый раз себе в штаны от своей же собственной руки, и плачет, плачет, плачет. Вокруг кофейно-сладко, голову крутит, вертит, всё вокруг вертится тоже, весь мир зло, Джисону больно, больно, нужно альфу!.. Когда в кофе вкрадывается лёгкая нотка чего-то ненавязчиво-терпкого, он в первую секунду этого даже не замечает. Просто дышать становится чуть легче, болит чуть меньше, не так сводит всё тело и получается чуть распрямиться. Джисон лежит, свернувшись в клубок, прямо на земле, когда его лица касаются чьи-то руки. В первую секунду ему хочется отстраниться, спрятаться, отодвинуться, но вслед за руками до него доходит волна запаха, того самого — пряного, корично-мускатного, почти острого, — и Джисона вдруг накрывает облегчением, и он выворачивается, распрямляется и подставляется. — Ох, какой же ты, что же мне с тобой делать таким… — бормочет хозяин рук, но Джисон сейчас даже не понимает слов, только интонацию и то, что голос принадлежит альфе с этим вкусным запахом, так что он трётся об одну из рук и жалобно скулит: смотри, альфа, твой омега готов, пожалуйста, помоги мне, я твой, пожалуйста, пожалуйста… Рука соскальзывает с его щеки, сдвигается к шее — Джисон выгибает, пытается под неё подставиться ароматическими железами, но обламывается: пальцы ненадолго прижимаются куда-то сбоку, альфа над ним недовольно вздыхает и наклоняется ближе. — Я… оставлю на тебе свой запах, хорошо? Иначе я не смогу довести тебя в таком виде до своего дома, тебя заберут по дороге. Может, ты мне скажешь, где ты живёшь, как тебя зовут, милый? Джисон слышит вопросительные интонации и послушно стонет в ответ. Да, он готов, пожалуйста, ему надо, ему очень надо… — Понятно, — недовольно констатирует альфа и, когда в ответ на его тон Джисон пытается жалобно наклонить голову, уткнуться ему в ноги, спохватывается: — Ну же, милый, всё хорошо, альфа на тебя не сердится, альфа тобою гордится, хорошо?.. Давай-ка сядем, да, милый, и я тебя помечу запахом, да? Под нажимом его тёплых рук Джисон послушно принимает то положение, которое хочет альфа, хотя и недоумевает — зачем оно альфе, разве будет альфе удобно им пользоваться в такой позе? Но стоит альфе начать растирать его руками — запястьями — оставляя повсюду запах специй, до Джисона доходит: наверное, альфа хочет, чтобы его сначала удовлетворили ртом. Воодушевлённо развернувшись, Джисон придвигается туда, где, по его расчётам, должен быть член, но утыкается во внезапную преграду в виде ткани между ртом и его целью. Но под губами пульсирует, и он успевает сделать только одно причмокивающее движение, прежде чем альфа его отстраняет. Джисон начинает плакать. Он настолько плох, да? Его альфа его не хочет, следовательно, он абсолютно ужасен, отвратителен, он воняет, точно, это всё потому, что он воняет кофе, фу, как его вообще можно переносить… Альфа наклоняется и обнимает его, касается губами щеки и шепчет: — Тш-ш, омега, дай альфе позаботиться о тебе, хорошо? Внутри Джисона плещет радостью: угодил, подошёл, нравится альфе, альфа хочет заботиться о нём! Восторг выдавливается наружу новыми волнами кофе, и если раньше это был американо, то теперь сладкий эспрессо, и альфа над головой восторженно охает и принимается обтирать его руками снова. А уж когда альфа наклоняется и трётся о Джисона подбородком, считай, тем же местом, где у него самого расположена ароматическая железа, утыкается носом ему в шею и выпускает феромоны, Джисон наконец-то начинает пахнуть так, как ему нравится — остро и специями. — Давай, милый, я помогу тебе встать, — шепчет ему альфа, — ну-ка, обопрись о меня… О. Джисон вешается альфе на шею, утыкается носом и дышит, дышит, дышит этим запахом так, что голову кружит ещё сильнее, и отстраняется только, повинуясь сильным рукам. Конечно, это вызывает в его душе возмущение и обиду, но альфа снова называет его «милым» и «умницей», и Джисона снова выносит так, что он идёт с откровенным трудом, и, по ощущениям, все ноги у него буквально в потоке смазки, потому что этот альфа просто божественный, восхитительный, Джисон хочет оставить его себе навсегда, но это такое обобщенное желание, не конкретное — на конкретное не хватает сейчас разума. Все, что Джисон сейчас может — это держаться за альфу крепче. Альфа тем временем что-то бормочет, но, кажется, не Джисону, Джисона он продолжает вести, ласково гладить по плечу и успокаивающе делится запахом корицы. — Сынмин, что мне делать, — бормочет альфа. — Да, это важно, у меня на руках течный омега, я веду его к себе, что мне делать?.. Нет, я уже трахался раньше, да, у меня стоит чип, нет, Сынмо, идиот, я не про то вообще! Альфа возмущается, и Джисон снова скулит, потому что тот явно говорит про него и тот недоволен, так что это Джисон, видимо, сделал что-то не так, поэтому Джисон виноват… Альфа спохватывается: — Все хорошо, милый, ты такой умница, ты такой молодец… — и, уже тише, продолжает шептать, уже куда более ровным тоном: — Сынмин, я не знаю, сколько он уже в течке и что ему нужно, мы не смогли об этом поговорить, он уже не реагирует, я дойду до дома и всё, меня не хватит на что-то большее, поэтому скажи мне сейчас, чтобы я смог подготовиться. Пауза. Длинная пауза. — Ага, понял, — говорит альфа. — Изотоники, еда… Да понял я понял, узел, иначе его не отпустит, я в курсе, Сынмо, спасибо… Ага, да… Да. Да, меня не будет, я не знаю, сколько ещё, передашь, да? Закажешь мне еды сейчас и из аптеки всё? Я переведу тебе деньги сейчас, и пусть под дверью всё оставят, ладно? Спасибо, Сынмо, ты прелесть, привет Джинни. — И, уже громче, явно обращаясь уже к Джисону: — Вот так, какой хороший омега, так хорошо терпишь… Давай, осталось пройти ещё немного, честное слово. Джизус, как хорошо, что уже поздно и никого нет, ты так хорошо спрятался, я думал, что у меня крыша едет, запах омеги в течке есть, а омеги нет… Как бы я сейчас отбивался, подумать только… Джисон довольно мычит, когда его хвалят, и идёт. Альфа не замолкает больше ни на минуту, все время разговаривает с ним, гладит то по спине, то по волосам, и время идёт тоже, но время идёт медленно — а они всё ещё идут, а Джисону становится нужно всё сильнее, так что он начинает ныть и хныкать с каждым шагом все жалобнее и громче. — Ещё две минуты, милый, — обещает альфа, — чуть-чуть ещё, ладно? Вот до того дома и внутрь зайти, и всё, честное слово. В каком-то нелепом просветлении Джисон понимает, о чем он, поднимает голову и видит небольшой, красного декоративного кирпича дом на несколько квартир, не апаты, но очень даже неплохой, — и ускоряется, движимый проникновенными словами альфы. По голосу слышно, что альфа тоже его хочет, хотя почему-то и не собирается брать Джисона здесь и сейчас, но альфа считает, что так правильно — и кто Джисон такой, чтобы с ним спорить? Альфа удивлённо охает, когда Джисон вдруг целеустремленно принимается тащить его вперёд, но тут же смеётся и послушно ускоряет шаг. Правда, запал Джисона пропадает сразу же, как только они оказываются на пороге, и он снова повисает на альфе, но тот даже не злится. — Сейчас, я достану ключи, — обещает он. — Где же они… Ага, вот, видишь, я открываю дверь? Ещё немного, милый, давай, заходи вместе со мной… Альфа разворачивается к нему спиной, пытается что-то сделать — кажется, закрыть двери, — и Джисон нетерпеливо прижимается всем телом к этой спине, дышит в затылок, втягивает с открытым ртом бушующие феромоны. То ли на улице их сносило ветром, то ли альфа каким-то немыслимым чудом умудрялся контролировать себя до последнего, отпустив только сейчас. Судя по тому, как альфа прислоняется лбом к двери, изо всех сил держится за дверную ручку и громко, мучительно стонет, волна феромонов оказывается внеплановой, вышедшей из-под контроля, и тот на самом деле все ещё кое-как, неизвестно, зачем, пытается не сдаваться. Джисон жалобно скулит ему в темный затылок: они одного роста, и это удобно. — Пожалуйста, альфа, — просит он. — Я так тебя хочу. Альфа несколько раз стучится головой о дверь, после чего подхватывает Джисона, разувает его и тащит куда-то, после чего наконец-то принимается раздевать, и Джисон, радостно хихикая, помогает ему, сбрасывает с себя всё, и стоит, гордый, во весь рост — и альфа оправдывает ожидания, вздыхает восхищённо. А ещё альфа его наёбывает, потому что оказывается, что тот раздел Джисона только ради того, чтобы запихнуть в душ. Вода теплая, приятная, альфа сует ему в руки гель и просяще смотрит в лицо: — Я могу отойти милый? На две минуты, честное слово, мне нужно забрать еду и питье, и лучше это сделать, пока ты здесь, чтобы доставщик даже краем глаза тебя не видел. Пожалуйста, две минуты, ты будешь в порядке, хорошо? Поскуливая, Джисон опускает голову и всё-таки кивает. Он не настолько туп и может понять, чего от него хотят. Альфа велит ждать, и Джисон будет хорошим, он будет послушным, честное слово! Когда альфа возвращается, Джисон стоит всё в той же позе, сжимая в руках бутылку с гелем для душа. Альфа стонет, и на этот раз явно не из-за удовольствия. Не смея пошевелиться, Джисон всхлипывает. — Ой, горе моё, — вздыхает альфа и делает то, что Джисон хотел от него с самого начала — торопливо сбрасывает с себя всю одежду, после чего шагает к Джисону под воду. (Джисон не смотрит на член). (Нет, ладно, смотрит). Очень красивый член, так и хочется провести языком по всем этим венам, бороздкам, выпуклостям и изгибам — но у Джисона в десяти сантиметрах перед ним не только член, но и весь альфа, и уделить внимание сугубо члену он явно ещё успеет. В паху пышет жаром, разносится по всему телу, и стекающая по нему вода, кажется, не остужает, а делает только хуже. — Альфа, — зовёт он и лихорадочно облизывает губы, благоухает крепким, сладким кофе так, словно сам вот-вот задохнётся. — Ты мне нужен. Прямо сейчас, альфа, пожалуйста. — Я здесь, — улыбается ему альфа и притягивает Джисона ближе. Это ещё не то, чего Джисону хочется, но уже достаточно похоже на то, потому что альфа забирает у него гель для душа, выливает нейтрально пахнущую лужицу себе на ладонь и наконец гладит все тело Джисона своими руками, растирает гель, скользит от шеи вниз, по неосознанно напряжённой груди, по вполне приличному прессу, и, возвращаясь к спине. Нажимает пальцами, пока ведёт вдоль позвоночника, и Джисон выгибается ему навстречу, плавится в его горячих — горячее, чем он сам, — руках. Затем альфа встаёт перед ним на колени. Ожившая мечта. Красивый, заботливый, надёжный — Джисон чувствует себя в безопасности, и хочет его, действительно хочет, не только телом, но и тем безвольным желе, что сейчас заменяет ему мозг. Альфа вновь чистит его — пачкает гелем, трёт легонько, скорее делая массаж, чем действительно пытаясь отмыть несуществующую грязь, — трогает бедра, ноги, проходится даже между пальцами ног, и взгляд у него такой, что, если бы не гель, Джисон точно попробовал бы сунуть ступню поближе к его рту. Но заставлять альфу давиться несъедобным, когда у него тут есть целый съедобный Джисон? От ног альфа возвращается выше, кружит по животу, по бёдрам, игнорируя в первые секунды член, и Джисон недовольно ворчит, без всяких слов демонстрируя, чего хочет на самом деле. Но альфа — садюга — лишь раз легонько скользит руками по промежности, а потом ужасно легко и быстро, без помощи рук, встаёт и тянется за душевой лейкой. Джисону приходится пережить вторую волну мучительных издевательств. Тонкие иголочки-струйки щекочут и колят кожу, раздражают её, щипят, и только прикосновения альфы унимают этот зуд — да и то ненадолго. Хотя в реальности процесс смывки геля и пены с тела вряд ли длится дольше нескольких минут, Джисону это время кажется вечностью. Дольше всего тянутся последние секунды, когда альфа выводит его из душа, переплетает пальцы и тянет за собой куда-то по коридору. Хлопает дверь, и Джисон невооружённым взглядом может видеть, как альфа отпускает все свои отвратительно многочисленные тормоза. Как место человека занимает зверь. Зверь же внутри Джисона отчаянно тянется навстречу, и Джисон, будучи давно не в силах сопротивляться, падает на ближайшую горизонтальную поверхность — мягко; кровать, — и широко расставляет ноги. Альфа рычит и мгновенно накрывает его всем собой. Это ошеломляюще, это горько и остро; Джисон открывает рот, пытаясь уловить как можно больше его запаха, подставляет шею, чтобы альфа _учуял его_, обнюхал всего, наградил и пометил своим запахом, и, когда тот послушно суётся туда носом, Джисон испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение. У него всё это впервые, но туман в голове не только не даёт бояться, но и как будто бы даже подсказывает, что делать — или просто у Джисона такие хорошие инстинкты. Он вскидывает пах, толкается в альфу, пытается сам задницей подставиться под его член; но, вместо того, чтобы радостно воспользоваться ситуацией и вставить, альфа рычит и зачем-то трогает там пальцами. Пальцы тонкие, мелкие — и вообще палец пока один, — и это не то, что себе представлял Джисон, не то, чего он хочет, и он недоволен… ровно первую секунду, пока палец не оказывается внутри. Даже такой малости от альфы ему оказывается достаточно, чтобы оказаться на грани. И, будто издеваясь, тот наклоняется и широко лижет его прямо поверх запаховой железы. Первый оргазм в этой течке — первый оргазм в течке, вызванный кем-то, кто не сам Джисон или не врач — накрывает его с головой. Джисон бьётся под альфой, кричит и сжимает задницу так, что альфа спешно убирает оттуда руку. Это немыслимо, это невозможно, Джисону становится так хорошо везде — теплеет в паху, в груди, пахнет карамелью, но с корицей альфы этот запах более чем сочетается. И льет, льет по венам живое, неприкрытое наслаждение, которому невозможно сопротивляться, и хочется, страшно хочется разделить его с альфой, заставить почувствовать его то же самое в качестве благодарности. — Альфа, — мурлычет Джисон, — альфа… Тот отзывается мгновенно, даёт то, что Джисону и хочется, то, что нужно, пусть сам Джисон об этом даже и не знает, не знал до того самого мгновения, когда руки альфы притягивают его в ласковые и такие нежные объятия. — Такой хороший омега, — хвалит тот, гладит его по спине, прижимается губами к щеке и неожиданно прикусывает, совсем легонько, слабо — но Джисон всё равно стонет в ответ, потому что всё, что альфа делает, круто. Он доволен, он в безопасности, все его желания удовлетворяются мгновенно — а некоторые ещё и до того, как Джисон успевает про них вообще сообразить. Есть, правда, пара моментов, которые Джисону очень-очень не нравятся. Это, конечно, не звоночки, но. Вместо того, чтобы заниматься делом, облизывать его там, обнюхивать, трогать или ещё что, альфа отвлекается куда-то — ненадолго, но для Джисона проходит буквально вечность — и поворачивается обратно с бутылкой воды. Скручивает горлышко: — Омега хочет пить? — спрашивает он. Джисон не хочет и недовольно мычит. Альфа расстраивается так, что заметно даже ему, даже сквозь туман. Отставляет бутылку в сторону, на тумбочку, и возвращает руки на тело Джисона. Он ужасно ласковый, и это словно у него гон, а не у Джисона течка: он трогает-трогает-трогает везде и всюду, снова гладит, обнимает; даже сам Джисон куда менее голоден до прикосновений, даже в таком состоянии. Но глобально он не возражает, это всё равно очень крутые ощущения — быть в центре внимания. Альфа снова вздыхает, и почему-то его грусть печалит Джисона тоже, до расстройства, до боли и обиды — и он просто тянет руку в сторону бутылки, решая вопрос кардинально: дай. — О, так ты всё-таки хочешь? — улыбается альфа и берёт бутылку с тумбочки, подаёт её Джисону, и не просто подаёт, а ещё и придерживает, помогает не уронить, пока Джисон внезапно не высасывает почти половину — потому что, оказывается, в горле настоящая пустыня, а он даже и не замечал. Возвращая бутылку, он влюбленно кивает альфе и снова тянется к нему — отблагодарить поцелуем. В нос снова шибает корицей с привкусом муската, остающимся на выдохе где-то на корне языка. Джисон сглатывает. Мускатный орех — афродизиак, и сейчас он убеждается в этом особенно сильно: у него снова встаёт, и задница горит огнём. Альфа просто есть, а Джисон уже течёт по нему так, словно тот исстарался уже ради него. Но альфа чувствует возбуждение не только носом, но и бедром, и, не размыкая объятий, раздвигает ему ноги коленом. Джисон возлежит на его кровати, истекает смазкой так, что, наверное, меняй белье не меняй, а им здесь будет пахнуть ещё целую вечность, только матрас выкидывай, и он не знал, не думал и не подозревал, что это бывает так. Друзья-омеги говорили ему, как проходили их течки со многими альфами, Минхо (Чан нет, из Чана по этому поводу и слова лишнего не вытянуть) рассказывал, как пытался с омегой до Чонина — и как понимал, что делает всё неправильно, как разрывало его это осознание, что всё не так, а как было нужно — Минхо не знал, и только с Чонином он совпал, Чонин по рекомендации своего лучшего друга написал ему инструкцию даже, а та и не пригодилась. И Джисон сейчас себя чувствует так же, как Минхо с Чонином, точнее, Чонин с Минхо: мало того, что ему повезло, на него не набросились, не изнасиловали, не заткнули узлом прямо там, в подворотне, так о нем позаботились и продолжают заботиться, делают даже то, что не обязательно, но очень-очень классно — его обнимают, ласкают, его вытирают и гладят, и, в общем, альфа просто дышит, он ласковый, и всё, этого уже за глаза. Стоит Джисону вздохнуть чуть сильнее, представляя, как хорошо будет дальше, как альфа оправдывает ожидания: выпускает его и ныряет ниже, лижет дорожку от шеи к паху, цепляет и прикусывает по дороге ключевые точки: запаховую железу, соски, выцеловывает вокруг пупка и ведёт губами ниже. Каждое его действие Джисон поощряет стоном и ещё сильнее возбуждается, когда понимает по запаху, что альфа с энтузиазмом реагирует на издаваемые им звуки. Он раздвигает ноги — в намёке, обхватывает альфу ногами за плечи и бесцеремонно подталкивает его ближе. Послушно утыкаясь носом ему в пах, альфа отчего-то медлит, дышит тяжело, согревает горячими выдохами тонкую, влажную от смазки кожу на бедрах и мошонке. Это так мучительно — Джисону и без того жарко, а альфа, кажется, своим промедлением делает только хуже, — и так возбуждает, что Джисон чудом только не кончает прямо так. Впрочем, чудо зовётся «течка», и Джисон точно знает, что кончит в ближайшее время ещё много-много раз, но хотелось бы сделать это всё-таки при помощи альфы. Не хотелось бы — ему нужен альфа. Нужен до сумасшествия. Он ещё более намекающе, чем раньше, стучит пяткой по спине альфы, и тот наконец просыпается от своей неожиданной спячки. Одно-единственное его движение — и Джисона накрывает так, что он теряется в пространстве и времени, и всё, что он чувствует следующее неопределенное количество времени — это восхитительный жар рта альфы и его юркий, ласковый, прямо как он сам, язык. Происходящее в дальнейшем и вовсе смешивается в единый ком в сознании Джисона. Туман нескончаемого, бешеного желания съедает разум, стирает воспоминания, оставляя лишь разрозненные, жалкие крупицы — мгновения памяти против амнезии нескольких суток. Альфа шепчет ему что-то ласковое и нежное, он не понимает ни слова, но понимает интонацию и подаётся навстречу… Глубоко выдыхая, Джисон двигает задницей до упора, резко, насаживается до конца, и не ожидавший того альфа удивлённо вскрикивает… Джисон снова пьёт. Кажется, запивает еду; в это время альфа растирает его затёкшие от не самой удобной позы ноги, и его ладони кажутся такими маленькими на его лодыжках… В заднице — узел, низ живота раздувает от спермы, и за одно это благословенное ощущение Джисон готов вечность превозносить альфу. Но тот дергается и давит снова на простату, и Джисона вновь уносит розовым маревом… Когда Джисон вновь приходит в себя, он понятия не имеет, ни где он, ни сколько прошло времени, ни что происходит вообще. Он просто открывает глаза — и вокруг незнакомая спальня. Серые шторы, аккуратно сложенное синее покрывало, жёлтым ярким пятном плед, которым укрыты ноги Джисона — во сне сбросил с себя, видимо. Кровать под ним рассчитана на одного — ну, максимум на двоих, если в обнимку, — постельное белье равнодушно-белое. В воздухе стоит запах секса: сладкий, карамельный кофе мешается с корицей и мускатом, и всё это вместе отдаёт мускусом. Оглядываясь вокруг, Джисон разбавляет сладкие запахи своим нынешним трусливым депрессо. Он абсолютно голый. Взгляд цепляется за темные пятна: штук пять на внутренней стороне бедра, на втором, симметрично, штук семь, на животе пара — в общем, всё тело в засосах. Голова наконец-то абсолютно ясная, но Джисон старается не думать и не вспоминать, потому что на него накатывает полноценный ужас. Продолжая панически оглядываться, неожиданно он обнаруживает собственный рюкзак в углу — немного грязный, немного пыльный, но внутри всё на месте, включая сдохший телефон. Одежды, что была на Джисоне, нет нигде, и Джисон бесцеремонно залезает в комод в дальнем углу спальни, а потом и в шкаф. Через две минуты ему удаётся собрать минимальный набор — толстовка (ярко-желтая, на плечах в обтяг), штаны (черные нейтральные, как раз по размеру), носки (с цыплятами, которые держат нож). С обувью все ещё остаются проблемы, потому что в обозримом пространстве нет даже завалящих тапок. Закинув рюкзак на плечо, крадучись, Джисон выходит из спальни. Он зря сдерживается: квартира, в которой он находится, совсем небольшая, скорее студия в стиле лофт с закрытой отдельной спальней, чем что-либо ещё, и всё пространство на виду. Пусто везде, включая кухню. На столе посреди гостиной стоит несколько бутылок воды, лежит открытая пустая пачка из-под презервативов и рядом с ней — джисонов грязный носок. Охренеть. Не задумываясь, Джисон сгребает носок к себе в карман, потому что одно дело — трахаться где попало (а, судя по всему, в гостиной он трахался тоже, он смутно помнит ощущение этого стола под задницей), а другое — грязные носки на столе оставлять. Фу, отвратительно. У входа раскидано несколько пар кроссовок. Обуви Джисона тоже, разумеется, нет, и Джисон с любопытством переворачивает подошву первых попавшихся. Сороковой размер: на один больше нужного. Без малейших раздумий — обувь за обувь — Джисон вдевается в эти кроссовки и аккуратно трогает дверь. Замок электронный, один в один как у него дома. Но Джисон сейчас изнутри, и изнутри есть кнопка, которую он нажимает, и с тихим писком замок тут же разблокируется. Наверняка с сигнал на телефон подаёт альфе; вздрагивая, Джисон выскальзывает за дверь — он ещё и не на первом этаже — и перебегает к лестнице, спускается вниз, отчаянно стараясь одновременно и не топать, и идти быстро. Когда он проходит где-то в районе третьего этажа, за стеной мимо проезжает лифт. Вверх. Не задумываясь, Джисон ускоряется, ссыпается последние пролеты буквально бегом и выскакивает за дверь, бежит куда глаза глядят, пока не начинает выдыхаться где-то на родном и знакомом Силлим-донг, только на другом конце от кампуса.