До бесконечности

Джисон размышляет, стоя на перекрестке. В кампус идти, во-первых, смысла нет никакого — грёбаный сломанный замок, — а, во-вторых, до Минхо отсюда самую капельку, но ближе. Хоть и идти в другую сторону. Ещё бы Минхо был дома, конечно… Джисон медленно бредёт именно туда, подволакивая ноги и явственно ощущая, как болит и щипет задница. Интересно, так и должно быть, задаётся вопросом он, или альфа его там порвал как-нибудь?.. Впрочем, штаны на нем черные — будет не видно крови — и чужие, поэтому в целом насрать. Хотя, конечно, ходить с ощущением, словно в жопе прямо сейчас торчит палка, тоже не особо приятно. Но идти, конечно, хочется все же несколько побыстрее. Получается, правда, уж как есть, но что уж теперь. Однако вот чего-чего, а того, что дверь ему откроет не Минхо, а вовсе даже Ян Чонин, Джисон вообще не ждёт ни разу. Однако случается именно так. Чонин окидывает его нечитаемым взглядом с ног до головы — Джисону почему-то кажется, что агрессивным, — и корчит рожу, а потом картинно зажимает себе нос. — Что, милый?.. — за его спиной появляется Минхо, удивленный задержкой. Приобнимает Чонина за талию: — Хани? Чего вы… О-о-о. Минхо тянет настолько эмоционально и доходчиво, что сразу понятно — по Джисону видно, слышно и, наверное, чуятельно, чем он занимался последние дни. Повезло, видимо, что прохожих немного было, не шарахались особо уж. — Ну вот, — Чонин укоризненно выпускает свой раскрасневшийся нос, — а ты переживал. Вот она, твоя пропажа, счастливая. Где альфу проебал, хён? Чонину — омеге его лучшего друга — позволено некоторое панибратство. Не в последнюю очередь потому, что это Чонин, злая булочка и самое улыбчивое солнышко в жизни Джисона. Эпизодически Джисон угрожает отбить его у Минхо и пытается соблазнить Чонина поцелуями, но каждый раз в шутку и каждый раз бесполезно. Однако Чонин, юный талантище под стать своему парню, сходу попадает по больному месту. — Нет альфы, — зло выдыхает Джисон. — И не будет. Дальше он объяснять отказывается даже тогда, когда встревоженный Минхо включает альфу уже в себе и затаскивает в дом, чтобы позаботиться. Ищет свежую одежду, выдаёт зарядку от телефона и подозрительно спрашивает: — Это была твоя первая течка с альфой, Джи?.. Джисон мрачно кивает. Словами не объяснить, как ему стыдно и страшно теперь, когда он в сознании, из-за произошедшего. По краю же, считай, прошёл. — Вы предохранялись? — спрашивает Чонин. Молча качая головой, Джисон натягивает рукава той самой жёлтой цыплячьей толстовки на самые кончики пальцев и прячет в них лицо. От толстовки всё ещё пахнет корицей, и это успокаивает — и это Джисон ненавидит, но перестать нюхать всё равно не в силах. Грёбаная физиология. — Ясно, — Минхо собирается в кучку. — Инни, поможешь ему? Я пока в аптеку схожу. — Без проблем, — кивает Чонин. Хлопает дверь, закрываясь за Минхо, вырывая тем самым Джисона из какого-то невнятного ступора. Снова случайно вдохнув запах альфы с толстовки, он немедленно принимается плакать, как будто в глазах водопады открываются. Он не в силах прекратить ни когда Чонин обнимает его, прижимает к себе и гладит по голове, словно дитя, ни когда Чонин, охая и ахая на синяки и засосы, помогает ему помыться, ни когда ведёт его на диван в гостиной. — Прости, что не в гнездо, хён, — извиняется он, когда они наконец устраиваются одним маленьким переплетенным комочком. — Но ты так пропах этим альфой, что я просто не могу. Сколько же раз он тебя чуял?.. Джисон мотает головой: не знаю. — Много, — шепчет он. «Чуять» — значит не только ощущать чей-то запах, но и помечать своим. Несмотря на то, что с технической точки зрения это может сделать любой альфа с любым бетой или омегой (или другим альфой), это прилично и подобает только в случае наличия между ними достаточно близких отношений. Они могут состоять в одной стае, и тогда вожак чует своих членов стаи, включая альф, время от времени, показывая, кто здесь главный, или они могут быть близкими друзьями и смешивать запахи по той или иной причине, или быть партнёрами. Последний случай — наиболее частый. В современном мире считается, что проведенная вместе течка — не повод для смешения запахов как таковой. Ну, знаете, «согласие — это сексуально», и всё такое. Поэтому то, что от Джисона после душа прямо-таки несёт мускатом, вылезшим на поверхность после того, как смылась корица — это наглое, бесцеремонное заявление. Хуже, наверное, было бы только поставить метку — и при этой мысли Джисон испуганно хватается за шею. — Чисто, выдохни, хён, — утешающе бормочет ему Чонин, прижимая к себе. — Хочешь поговорить о том, как это случилось? — Замок, — Джисон снова всхлипывает. От майки на нём пахнет самим Чонином и капельку Минхо — запах омеги самый наименее раздражающий в подобной ситуации, — однако Джисону ужасно хочется дойти до корзины с грязным бельем и выудить толстовку обратно. — Этот проклятый замок не открылся. И телефон сел. Я пошел к вам, но… — Он… сделал тебе больно? — аккуратно спрашивает Чонин. Понятно, почему он не паникует уже так, как еле заметно паниковал в первые минуты после открытия двери: после совместной помывки Чонин убеждается, что Джисон в более-менее неплохом состоянии. Джисон почти уверен, помня некоторые рассказы Минхо, что сам Чонин после некоторых течек и гонов куда хуже выглядел. — Нет! — он быстро мотает головой, потому что нет, совершенно нет! — Я мало что вообще помню, но… Инни, он был такой ласковый, он… он отвёл меня домой, сводил в душ, даже, кажется, кормил и поил, и он меня обнимал, представляешь?.. — А что он сказал после течки? Джисон стыдливо прячёт глаза в его плече. — Его… его не было, — признается он. — Я просто очнулся в пустой квартире, где пахло… нами, собрался и ушел. — О, хён, — сочувствующе шепчет Чонин и обнимает его со всей силы, притискивает к себе. Джисону сейчас нужна эта забота, даже несмотря на то, что он старше — как нужна она любому омеге в процессе и сразу после течки, чисто физически, ради выработки нужных гормонов, — так что он жалобно скулит и прижимается носом к его шее, вдыхая сладкую корейскую грушу. Минхо пахнет имбирём. Мама в детстве варила Джисону бесуг — имбирно-грушевый острый компот от простуды, — и лежать с Чонином в обнимку, особенно если Джисона пускают в гнездо, есть огромная ностальгия и целительный покой. Даже здесь и сейчас, на этом общем диване, где Джисон ещё чувствует на самой границе ощущений посторонние запахи, он всё равно чувствует себя дома. Минхо и Чонин никогда не называли его своей стаей — но допуск в гнездо что-то же да значит, верно?.. Даже запах Чана — восточные специи, гвоздика и кардамон — успокаивает. Джисон не сразу понимает, откуда тот доносится — но, оказывается, с подлокотника. Видимо, недавно тот был в гостях и сидел на этом самом месте, где сейчас лежат они вдвоём. Чан тоже не стая, но тоже почти, и, если бы ей был, то оказался бы за вожака. С другой стороны, тогда, выходит, главным омегой — Луной стаи — стал бы Чанбин. С одной стороны, смешно трындец, с другой — а он заботливый. Почему нет, наверное?.. Джисон уже почти засыпает, когда неподалеку раздаются шаги. — Как он? — тихо спрашивает Минхо. — Ничего, — бормочет Чонин у Джисона над ухом. — Лучше, чем мы боялись. Ему повезло с альфой. Ещё б не запах этот… — Это уже после душа? Это ж как он его… А чем аргументировал? — Ничем. — Чонин кривится: — Съебал куда-то, и хён один остался. — Убил бы, — злится Минхо, и запах имбиря становится острее почти до тошноты. — Он сказал имя? — Хён сам не знает. Альфа его на улице в течке подобрал и, кстати, позаботился. Заметь, сегодня тридцатое — на сутки раньше, чем если бы один проводил, если от прошлой встречи считать. — От двадцать седьмого, — перебивает его Джисон. — Тогда аж на трое, — указывает Чонин. — Я понимаю, мы должны злиться, но… — Но? — сдвигает брови Минхо. — Но единственное, что тот альфа сделал плохо — это оставил хёна одного. — Он его чуял! Судя по запаху, без остановки! — И что? — непримиримо возражает Чонин. — Может, без этого хён вообще не успокаивался? Джисон вздыхает. Он терпеть не может, когда его друзья — его стая, почти-стая, — ссорятся из-за него. Особенно учитывая, что он действительно помнит всего ничего и прокомментировать ни одну из сторон не может. Хотя… — Сначала он меня почуял, чтобы довести до дома, — доходит до него. — Чтобы замаскировать запах течки. Мне кажется, мы шли мимо людей. А потом… Уже не знаю, не помню. — Как он выглядел? — всё ещё воинственно спрашивает Минхо. Джисон задумывается. В голове всё размыто до ужаса. Учитывая, в каком состоянии он увидел альфу — без суппре… — Блядь, — выдыхает он. До него только-только доходит. — Что, Хани? — Минхо немедленно оказывается рядом, кладёт руки на плечи, а Чонин вопросительно гладит спину, продолжая держать в объятиях и подставляя шею под слишком чувствительное сейчас обоняние. — Скажи мне, ну же. — Я… я наверняка залетел, — сглатывает Джисон. — Суппрессанты остались дома, и всё остальное тоже. Он меня завязал, я тоже уверен, так что… — Вот поэтому я и ходил за таблетками, — кивает Минхо. — Они, конечно, сбивают цикл и гормональный фон, но, пока первый день после течки, это самый простой способ. И можно обойтись без консультации врача. — Дай, — Джисон немедленно выворачивает руку в его сторону. — И запить. — Хани, тебе хоть поесть бы перед этим… — тянет тот. Джисон морщится. Откровенно плохая идея, потому что его не тошнит только из-за груши Чонина. Даже собственный кофе сейчас вызывает только омерзение. А запаха альфы — того альфы, не Минхо, — он уже почти не чувствует и злится из-за этого страшно. — Нет, — отвечает он. — Ни за что. Понятия не имею, стоял ли у него чип, но я не желаю надеяться, что пронесёт, и тянуть хотя бы ещё секунду. Давай сюда воду и таблетку! Чип — это… ну, буквально чип. Штука с гормонами, которая вживляется альфам под кожу, которая выделяет какие-то там гормоны, из-за которых вырабатываемые сперматозоиды становятся слабее и не могут оплодотворить яйцеклетку… Что-то там про генную инженерию, Джисон не медик, Джисон не в теме. Кроме того, чип не вечный, а действует всего несколько месяцев, плюс достаточно дорогой. Поэтому он мог выдохнуться, мог сдохнуть совсем, у альфы могло не хватить денег его обновить… Да много чего могло случиться. Джисон всё равно слишком боится. Минхо, например, за чип не платит — за него платит Чонин, сын богатых родителей, и это было его единственным условием, когда он давал Минхо согласие встречаться. «Это моя жизнь, — пояснил он спустя какое-то время настороженному Джисону. — И я не хочу надеяться, что у альфы хватит денег на каждый гон, что он не забудет сходить в клинику, что не поленится и не забьёт». Подумав, Джисон тогда согласился с его правотой, и он очень надеется, что Чонин согласится с ним сейчас. (Минхо, кстати, с Чонином тогда был согласен целиком и полностью). Минхо вообще чудо. Минхо отлипает от его спины и идёт на кухню за водой. Помогая Джисону сесть, Чонин остаётся под боком, держит за талию, и он весь такой уютно-успокаивающий, что Джисон хочет плакать оттого, что он сам не альфа, и оттого, что ему очень хочется бросить это всё и пойти закопаться в корзину с грязной одеждой. Его ломает, словно наркомана, и Чонин, конечно, очень помогает, но слишком уж с большим запозданием. Протянув ему блистер и кружку, Минхо садится с другой стороны и закидывает руку на плечо. Как раз в этот момент задерживая дыхание, Джисон закидывает в горло таблетку, запивает ее, выхлёбывая воду до самого дна, и с грохотом ставит кружку на стол. И выдыхает. А потом делает вдох, и привычный, родной имбирь Минхо вместо того, чтобы мягко согревать, как это происходит обычно, сейчас, когда Джисон чувствует его слишком, слишком близко, жжёт так, что Джисона срывает с катушек и переебывает напрочь; он выдирается из рук Чонина, вскакивает и отходит в дальний угол комнаты. — Хани, что?.. — Минхо растерянно смотрит на него и пытается подняться на ноги, подойти, спросить, что происходит, но умница Чонин ловит его за руку в последнюю секунду. — Оставь его, — говорит он. — Неправильный альфа, хён, да? Зажимая рот рукавом в ужасе, Джисон часто-часто кивает. Что с ним сделал этот неизвестно кто, что теперь его так адски кроет? Почему Минхо, родной и любимый Минхо воспринимается такой угрозой? Чонин поднимается, делает пару шагов в его сторону, и Джисон панически пытается вжаться в угол от него как можно дальше. — Тш, хён, — пытается его успокоить тот. — Я омега, помнишь? Ничего страшного, я обещаю, ты можешь нюхать и обнимать меня сколько хочешь, я безопасный. Джисон кидает в сторону Минхо настороженный взгляд, который Чонин, разумеется, перехватывает мгновенно. — Всё хорошо, хён, у меня тоже так было, — успокаивает он. — Это нормальная реакция. — Было? — переспрашивает Минхо, поднимается тоже на ноги, но замирает у дивана, не двигаясь. — Инни? — После первой течки с тобой, — признается Чонин и раздражённо цокает языком. — Ты же знаешь, что у меня отходняк долгий? Ну, так вот, так я об этом и узнал. Думал, что всё, дал тебе уехать по делам, а сам поехал на учебу, встретился с хорошим другом-альфой, а потом долго блевал из-за его запаха, а Сынмин, бедный, сидел снаружи у туалетов, не в силах мне хоть как-то помочь. Меня ломало, ну… — Так вот почему ты тогда позвонил и предложил вернуться! — осеняет вдруг Минхо, и он нежно улыбается, на миг явно забывая, что они здесь не одни: — Я рад быть для тебя единственным, хлебушек. — Я не хлебушек! — привычно уже возмущается Чонин и возвращает всё своё внимание обратно Джисону. — Хён, это пройдёт через день-два, а пока тебе лучше посидеть со мной. Или, хочешь, я Чанбин-хёну позвоню? Джисон всё ещё недоуменно моргает с рассказа про этого непонятного Сынмина, смутно ощущая некоторое дежа вю, а потому не сразу включается обратно в разговор. — Нет, пожалуйста, — в конце концов соображает он. — Я ещё немного посижу и пойду к себе, правда. Спасибо вам за помощь. — Целовать сломанный замок пойдешь? — осведомляется слишком внимательный Чонин. Вот же зараза, расстраивается Джисон. Ему не хочется нагружать друзей ещё больше, чем он это делает сейчас. И ладно бы Минхо, хотя за неприятие запаха, конечно, совесть несколько мучает, но они знакомы с детства и ещё не такими друг друга видали, но вот Чонин… Чонин же, когда выбирал встречаться с хёном, не рассчитывал, что к нему в комплекте идёт такая дурацкая квокка, и теперь вынужден терпеть, страдать, пускать в гнездо и утешать! Он, правда, всё равно позволяет Чонину себя обнять снова, и сразу, почти мгновенно становится куда легче. Может быть, конечно, это психологическое, но тем не менее. — Хани… — задумчиво зовёт его Минхо спустя минуту молчания. — А? — Джисон отрывается от грушёвой шеи Чонина, смотрит ему через плечо, и оказывается, что Минхо разглядывает инструкцию к таблеткам. — Что там? — Куча побочек, — сжимает губы Минхо. — Из самых вероятных гормональный сбой, депрессия, зуд, тошнота, перепады настроения, агрессия, головная боль, боли в животе, усталость. И, кхм, сбитый цикл. — В каком это смысле? — напрягается Джисон. — Следующая течка в течение месяца. — Минхо поднимает на него сочувствующий взгляд. — Выдержишь? Может быть, тебе кого-то поискать попытаться? Хочешь я поспрашиваю у своих? Джисон снова прячет лицо в шее Чонина — на этот раз именно прячет, потому что уж насколько одинокая течка ад, но первая одинокая течка после того, как предыдущая (даже если она одна-единственная) была результативно, с узлом, проведена с альфой — легче просто умереть. Штормит организм, уже узнавший удовольствие, получивший свою дозу гормонов и феромонов альфы, так, что не помогает ничего — ни фаллоимитаторы, ни тысячу раз подрочить, ни помощь бет и/или омег, потому организм омеги, подобно наркоману, жаждет того же альфы снова. По степени тяжести первая одинокая течка сравнима с первой течкой без подавителей. Если бы Джисона не подобрал альфа и не позаботился о нем, ему на улице тоже было бы крайне худо. Хуже всего, правда, ему могло бы быть сейчас, не держи альфа себя в руках. Хуже всего — остаться без альфы, который недавно поставил тебе свежую метку. Вот тут Джисон бы, конечно, не умер, но был бы близок к этому состоянию как минимум морально в течение очень долгого времени. Именно поэтому Джисон не посылает Минхо куда подальше, а на миг даже задумывается над его предложением, но потом всё равно мотает головой. — Спроси меня попозже, — говорит он. — Пока меня тошнит об одной только мысли о другом альфе. — Может, если тебя почуять, станет легче? — расстроенно предлагает Минхо, делает шаг навстречу, и Джисон немедленно выпрыгивает из объятий Чонина и отскакивает к проходу, подальше. — О другом альфе, хён, — повторяет он. — Любом альфе, даже о тебе. Извини. Тут уж зло морщатся и Минхо, и сам Джисон, и даже Чонин, но Джисон — сугубо от вновь нахлынувшего чувства вины. — Пожалуйста, можно мне просто домой? — просит он. — Я хочу в кровать, под одеяло и просто поспать. — Хочешь гнездо? — подозрительно изгибает прихотливо очерченные губы Чонин, как будто злится, но не хочет этого показывать. От этого где-то в глубине души Джисону больно. Потому что да — он хочет в гнездо. Если не в своё, состоящее из вещей одного конкретного альфы, то в гнездо Чонина. Чонина жаль. Он очень классный, но он этого не заслужил. — А если ты будешь в гнезде с моим запахом, ты всё равно будешь на меня огрызаться? — подозрительно уточняет вдруг Минхо. Вместо Джисона, который не имеет ни малейшего понятия, что сказать, потому что не проверял и вообще о таком ещё никогда не слышал, ему отвечает Чонин: — Не должен. Но запах другого альфы… — Я потерплю, — решительно заявляет Минхо. — Если Хани будет от этого легче, я могу. Чонин переводит нечитаемый взгляд с него на Джисона, а потом обратно. Желание «гнездиться», то есть устроить лежбище морских котиков на пахнущей кем-либо (кем-либо конкретным; чаще и больше всего парой, меньше и реже — стаей) одежде — суть пережиток прошлого, выкидыш эволюции, когда предки людей куда сильнее ориентировались на запахи и жили буквально стаями с четкой иерархией; желание Джисона напихать полную кровать нестиранных шмоток того альфы или хотя бы Чонина с Минхо сугубо инстинктивное и недвусмысленно подсказывает, что Джисону всё ещё откровенно погано, и что выход из течки не был завершён должным образом. Как будто это и так не очевидно. — Я не потерплю, — зло возражает Чонин. — Одно дело — Джисон-хён, но не альфа, которого я даже не знаю. — Тогда домой, — обрывает Джисон ссору. — Пожалуйста? — Блядь, ладно, — выдыхает Минхо, бросает нечитаемый взгляд на Чонина — тот в ответ раздражённо фонит забродившей грушей, — и цепляет ключи автомобиля со столика. — Тебе сейчас что-то ещё надо? — В ванную, ладно? — отворачиваясь и тщательно скрывая чувство вины, просит Джисон. — Ненадолго. Не дожидаясь ответа, он цепляет свой бедный рюкзак и тащится с ним в ванную. Только хлопает дверь — и его иллюзорная усталость пропадает мгновенно; он открывает воду на полную и лезет в корзину с грязным бельем. Жёлтая цыплячья толстовка находится мгновенно, штаны и носки приходится поискать чуть подольше; но тем не менее Джисон уминает всё это на самое дно, тщательно застегивает молнию, ищет дезодорант Чонина и пшикает себе на подмышки и немного на рюкзак. Главное, чтобы Чонин не унюхал, Минхо ладно, альфы альф чувствуют так себе, а вот омеги — прям да. Но от Джисона и так несёт корицемускатом, так что, может, не заметит? В результате он даже не прощается, выскальзывает сразу к двери, обувается в кроссовки — всё того же альфы, кстати, потому что ничьи в этом доме ему больше не подойдут, вариантов ровно ноль, орёт: «Я внизу подожду, Инни-я, пока!», и выбегает за дверь. Минхо спускается ещё спустя минут десять, с раскрасневшимися щеками, распухшими губами — словно всё это время искренне извинялся. Джисон не хочет об этом даже думать — снова тошнит. На обратной дороге, в машине с полностью опущенными окнами, они в основном молчат; из примечательного случается только смска Чонина. «Мог бы просто сказать, что хочешь шмотки забрать, — гласит её текст, — я же тупо беспокоюсь, придурок-хён». С умилением улыбаясь, Джисон шлёт в ответ сердечко и убирает телефон обратно в карман. Когда же Джисон подводит Минхо вместе с комендантом к двери комнаты, чтобы продемонстрировать, что не так с замком, то напоказ набирает код — и дверь открывается. — Блядь, — растерянно говорит он. — Ой, простите, аджосси-ним! Он правда не работал! Даже не пищал, что я неправильно ввожу! — Смените пароль, — вздыхает комендант. — Если ещё раз такое повторится, тогда обращайтесь сразу. Пока же я вам больше ничем помочь не могу. Студент Ли, идёмте, альфам запрещено находиться в общежитии омег без присутствия администрации. — Конечно, аджосси-ним, — кивает Минхо и на прощание строго наказывает Джисону: — Если что — тут же звони, понял? И просто так звони, не пропадай, ладно? А то Чана пришлю! — Да так и так надо ему позвонить, — грустно признаёт Джисон. Кланяется коменданту: — Спасибо, аджосси-ним! *** Конечно же Джисон Чану не звонит. Ну, по крайней мере, сразу. Он вообще пытается жить как прежде, как раньше, до этой проклятой неудачной течки, но получается у него плоховато. Со второго дня начинает штормить. Организм медленно принимается реагировать неадекватно на самые простейшие вещи; сразу же, проблевавшись с самого утра, Джисон перед парами забегает в аптеку и берет тест на беременность. Отрицательно. На учебе Джисон отделывается от Чана коротким: «Течка была», не рассказывая никаких подробностей. Благо он заполировывается подавителями запахов поверх дезодоранта и пластыря на слишком чувствительных и опухших пока железах на шее, а потом ещё и туалетной водой брызгается — «Акс-эффект, приманит лучшего альфу!», редкостное говно, но родной запах маскирует только так, что Джисону сейчас и надо. Только поэтому, видимо, Чан не спрашивает вообще ничего: сопоставляет фразу про течку и стойкий запах фиг-знает-чего, и, видимо, думает, что Джисон маскирует остатки омежьих феромонов, чтобы не кидались всякие, словно мухи на мёд. Ему-то плевать: у них редкая в этом плане несовместимость, обоим не нравится запах друг друга настолько, что даже течка или гон у них практически не влияют друг на друга. Общаться, благо, это не мешает: Чан его пару раз даже чуял, успокаивая во время депрессии, как старший, и Джисон без проблем выдержал. В конце концов, это партнёра по запаху выбирают, стая уже складывается сама. Он иногда думает, что его стая уже сложилась, но об этом просто ещё не знает. Хуже всего то, что Джисону приходится оттаскивать себя от Чана настолько насильно в этот раз, таким страшным усилием воли заставить перестать себя к нему липнуть, что это действительно выглядит неадекватно. Неподалеку стоящий Чанбин, например, смотрит на него не то чтобы очень подозрительно, но как минимум странно. В чём дело — Джисон знать не знает. Может, в том, что Чан своей гвоздикой с кардамоном напоминает ему корицу и мускат?.. Ну не проникся же он к Чану внезапными чувствами? Бред какой-то. На самом деле бред, а не как в меме. А может, остатки запаха пристали к Джисону с утра, потому что он дрых все в той же цыплячьей толстовке на голое тело и только перед учебой заставил себя переодеться? Всю ночь ему снились невнятные, крайне эротического вида образы, причем Джисон уверен был, что это не воспоминания, как минимум потому, что в реальном мире альфы хентайного вида щупальца отращивать пока не научились. А снилось ему как раз что-то такое. Как Чонин и сказал, от любого слишком сильного запаха альф его чуть ли не выворачивает на протяжении всего дня, но, один раз ощутив приступ тошноты, он догадливо перестает подходить к тем слишком близко. Даже когда после третьей пары в столовой ему вдруг резко и пряно тянет корицей и он даже идёт с пару секунд непроизвольно в сторону запаха, то, стоит Джисону увидеть толпу альф у раздачи, как он сразу сваливает. Ничего, поест батончик из автомата, и хватит с него. Когда он уходит, ему кажется, что кто-то очень внимательно смотрит ему вслед. Однако Джисон оборачивается — и всем на него плевать. Увы. К вечеру начинает портиться настроение, потому что Джисон устаёт так, словно рис кверху задницей весь день из воды дёргал. Опять же, Минхо предупреждал про побочки, поэтому Джисон готов. Просто, ну, задалбывается за день. Правда. Очень сильно. Сложно сохранять концентрацию, когда пропустил несколько дней — хотя кредиты и позволяют не особо заморачиваться, но. Но. Кроме всего этого, Джисон чувствует себя нормально. Ну, абсолютно адекватно ситуации, по крайней мере. И, возвращаясь в общежитие по вечернему кампусу, даже думает, что вполне может с этим жить, и почему все эти таблетки так ругают?.. Ночью, утыкаясь в толстовку и чувствуя, как чуть ли не с каждой минутой все сильнее выветривается запах корицы, Джисон отчего-то вдруг плачет навзрыд от сожаления этак минут с пять, а потом, не менее внезапно успокаиваясь — тоже, к слову, благодаря все тому же запаху, — и весь остаток ночи мучаясь от бессонницы, он думает, что теперь понимает, почему.