До бесконечности

Чан — самый необычный альфа из всех, кого знает Чанбин. Сказал бы «странный» — но он не странный. Он необычный, он особенный, уникальный, неповторимый и незабываемый. Впрочем, Чанбин может петь ему дифирамбы вечность, но факт от этого фактом быть не перестает: Чан отличается от других альф. Сам Чанбин тоже, правда, далеко не стандартный омега — если бы не течки и иная биологическая херня, которая в основном, кстати, слабо выражена, хрен бы кто в нём вообще омегу заподозрил даже по запаху, учитывая, что он пахнет вообще хер знает чем. А выглядит далеко не как омега. На Чанбина клюют вечно либо другие омеги, особенно те, у которых так себе с нюхом, либо всё-таки альфы. Иногда альфы-извращенцы, которым нравится спариваться с другими альфами. А уж если альфа оказывается нормальный и ему нравится Чанбин, то обязательно в Чанбине видят или садиста какого-нибудь, или и вовсе пытаются переделать его в типичного омегу с желанием выпятить голую жопу, нарожать щенят, устроить розовое в стразики гнездо и добавить остальные, сука, штампы. Главное, ни один омега из тех, с кем Чанбин знаком, тоже под эти штампы не подпадает, но это не мешает альфам такого зачем-то желать. Бывает ещё один тип альф, которым нравится Чанбин — и неизвестно, какой из них хуже: тонкие, тощие, больше похожие на омег альфы. Казалось бы, противоположности притягиваются, но вот хуй. Чанбину нравятся как минимум те, кто не уступают ему по силе и ширине плеч. Как Чан. Вот знакомство с Чаном выходит как раз странным. Чанбин сидит в кафе, пьёт кофе и всё время кривится на смех в дальнем углу и постоянно туда косится. Запахов вокруг столько, что непонятно, где что, поэтому он вынужден полагаться только на глаза. За столиком сидят альфа с омегой, оживлённо разговаривают о чем-то на английском языке, причем альфа говорит без акцента, будто на родном, но произносит слова как-то необычно, да и на лицо светловат для азиата, а вот омега — точно кореец, по крайней мере, по словам понятно. Чанбин английский не знает вообще, но слух у него хороший. Омега пьёт кофе, а альфа ест мороженое. Круглое эскимо на палочке; Чанбин не понимает, почему залипает так, но почему-то внимательно разглядывает, как альфа старательно обгрызает со всех сторон, кроме дна, шоколад, а потом вдруг поворачивается и резко смотрит в сторону Чанбина. Омега как раз отвлекается на телефон, говорит с кем-то, хихикает и дует хомячьи щеки — забавный парень, — и альфа, видимо, пользуется моментом. Чанбин совершенно не ожидает, что его будут дразнить. Абсолютно. Совсем. Однако, глядя ему в глаза, альфа облизывает эскимо напоказ, а потом вдруг засовывает то в рот. Целиком. До упора. Длина эскимо навскидку сантиметров двенадцать-тринадцать, толщина три с половиной-четыре — у Чанбина отличный глазомер, да и член почти такой же. Вот эти самые тринадцать в длину и пять — у него пять — в толщину встают немедленно. Без ненужного промежутка в виде мозга: от глаз к члену напрямую. Альфа медленно, неторопливо снимается с мороженого и закашливается в последний момент, потому что омега смотрит на него большими изумлёнными глазами и явно что-то спрашивает. А потом оглядывается на Чанбина — и ухмыляется вдруг так хитро, что любые подозрения, что эти двое — пара, просто без меток, исчезают мгновенно. Затем омега поднимается и идёт к Чанбину, продолжает ухмыляться и садится напротив: — Привет, хён, — говорит он. — Я Джисон. Он пахнет кофе так хорошо, что Чанбин немедленно отставляет свою чашку в сторону, потому та кажется жалкой пародией, декафом, суррогатом. В кофе Джисона проглядывают нотки кардамона — и вот это явно запах альфы. Альфа, который только что выглядел ужасно смелым, с красными щеками откусывает кусок мороженого и жуёт его. Стояк Чанбина немедленно начинает спадать, потому что он непроизвольно представляет, как ему откусывают головку. Не возбуждает ни хрена, знаете ли. — Я Чанбин, — представляется он в ответ. — Приятно познакомиться, Джисон-сси, но?.. Джисон морщит нос и дует губы. Щеки каким-то образом становятся ещё больше. — Ну пожалуйста, ну зачем такая дистанция? — жалобно ноет он и наклоняется ближе: — Вот тот хён — Чан. Он моя стая. И отодвигается обратно; Чанбин ошалевше смотрит в его сторону. Стая? Такая древность? Серьёзно? Со временем оказывается, что Джисон прав. Это никоим образом не говорится вслух, однако на деле это так и есть. После того, как Чан — вынужденно, после первого же свидания, потому что Джисону не откажешь — знакомит Чанбина с друзьями, он может убедиться в этом сам, лично. Стая — это не только Джисон, который для Чана явно любимый и защищаемый макне, это и ещё один альфа по имени Минхо, резкий и грубый, но мгновенно преображающийся в ласкового котёнка рядом с собственным омегой по имени Чонин. Чан и правда пахнет кардамоном; Минхо — имбирь. Чонин — корейская груша. Чонин младше всех, но по характеру Чанбину иногда кажется, что тот старше его самого — но каким-то чудом тот не ершится, не выступает против так или иначе, нет, Чонин подчиняется сразу. Но если Джисон спокойно подставляет шею в первый же день (Чанбин платонически влюбляется в него в этот момент: Джисон — заласканный, залюбленный, очаровательный и жутко доверчивый нахал), то Чонин тянет достаточно долго. Не в последнюю очередь виной тому Минхо (-хён), который первые недели две почему-то считает Чанбина альфой и страшно злится из-за того, как липнут к нему остальные омеги. Чанбин долго недоумевает, не понимая причины неприязни, пока Минхо не срывает в злобные обвинения, за которые, впрочем, его сложно винить — будь Чанбин и правда альфой, его поведение выглядело бы отвратительно. Но, услышав претензии Минхо, Чан давится и спрашивает, когда тот последний раз нюх проверял. Джисон сбоку непринужденно хихикает. Омеги омег вообще хорошо ощущают, это у альф вечно какие-то проблемы. Чанбин, честно говоря, откровенно удивлён, каким образом Чан сходу распознал в нём омегу. «Почувствовал», — отвечает потом Чан. Когда Минхо наконец осознаёт свою ошибку, то смотрит на Чанбина, раскрыв рот, а потом вдруг принимается извиняться и тем самым подкупает Чанбина сразу и навсегда. По поводу Минхо у него были наибольшие опасения, и теперь, когда они развеялись, а Минхо позволяет себе изредка, когда Чан занят — и с его позволения — Чанбина чуять, атмосфера окончательно налаживается. Временами можно увидеть, как Чонин сидит на коленях вовсе не у Минхо, что иногда вгоняет сокурсников в ступор; но им всем плевать. Чонин маленькое солнышко, и, если Джисон макне Чана, то Чонин — Чанбина. Нет, он всё ещё без ума от Джисона, но Чонин слишком разумный, слишком напряжённый временами, и это дёргает его слишком заботливый мозг. Всё становится куда понятнее, когда Чанбин догуливает отпуск и возвращается на работу, а Минхо, только-только узнав о его месте работы, приходит с просьбой о совете. Чанбин советует метку. Иначе эти двое, считает он, выслушав Минхо, раздраконят друг друга окончательно, а при такой степени импринтинга это может быть смерти подобно. Только костыль в виде связи способен им помочь — помочь Чонину понять, что чувствует вечно молчащий о своих мыслях и проблемах Минхо, а Минхо, собственно — что Чонину нужно как омеге, учитывая, что тот до сих пор многого боится и сам ничего не знает. Чанбин знакомится с Феликсом. Ну как, «знакомится» — сильно сказано, просто видит пару раз на экране во время их созвона, один раз даже машет рукой. Но Феликс знает, кто он такой, это точно, а Чанбин знает, что Чан очень-очень любит своего кузена и считает его семьёй. Плюс один к стае, пусть и альфа, но Чанбина почему-то это не тревожит — даже когда Феликс переезжает в Корею. Скорее его тревожит тяга к самостоятельности этого Феликса, потому что стая должна быть единой. Ещё с одним альфой его знакомит Чонин. Это его лучший друг, Сынмин. Сынмин кажется надёжным и, что куда ценнее, по уши влюбленным ни разу не в Чонина, а в некоего Хёнджина. Периодически Чанбин с Сынмином даже встречаются, и Чанбин консультирует его — совсем мальчишку — как работает организм омег и альф, от чего зависят те или иные реакции и что может понравиться этому самому Хёнджину. Чан, зараза, даже не ревнует. Это немного обидно, потому что, если честно, Чанбин нет-нет — да и задумывается о том, что хочет остаться именно с этим человеком на всю жизнь. Несмотря на его оральную фиксацию. Или, возможно (частично) благодаря ей. В какой-то момент Чанбин благодаря жалобам Сынмина обнаруживает, что Хёнджин, во-первых, занят, а, во-вторых, занят подозрительно знакомым альфой с кучей веснушек. Он не уверен, но когда Сынмин зло называет имя, понимает, что не ошибся. С трудом, но он добивается того, что ненависть Сынмина к Феликсу стихает. Пропадает она окончательно, когда Хёнджин сам расстаётся с Феликсом, и скандал настолько громкий, что слышат абсолютно все, включая, собственно, Чанбина с Сынмином. Чанбин ещё и вслед Хёнджину Сынмина подталкивает, мол, пойди, утешь, придурок. Сам же остаётся сидеть и глядеть в сторону очень расстроенного Феликса, колеблется, но так и не подходит. Что бы Чан там ни думал, Сынмин с Хёнджином становятся его стаей. Его личной, если угодно. Хёнджин всё ещё дичится его и почти не подходит здороваться первый — и каждый раз смущенно объясняет: «Ты в моей голове как альфа, хён, я просто сразу думаю, что у меня есть Сынмин, и каждый раз боюсь подойти», но со временем вроде оттаивает. Но, правда, все равно не ведёт себя так, как с Сынмином — не виляет радостно хвостом, словно щенок (Сынмин, склонный к тому же, обычно в восторге), — а почтителен и уважителен. Но не ревнив — и это главное. Когда Сынмо ставит метку, Чанбин радуется так, будто метку поставили ему. Хёнджин звонит ему первым делом, чуть ли не повизгивая, демонстрирует шею, почти плачет и благодарит через слово, пока его не находит и не принимается успокаивать с той стороны экрана Сынмин. Чанбин первый вешает трубку, поскольку порнуху смотреть, честно говоря, не нанимался. История с Джисоном его подкашивает на несколько мгновений — но Чанбин узнает о ней достаточно поздно. Сначала эти двое устраивают шоу в столовой, отчего матерно выносит сначала Минхо, а потом вдруг неожиданно и Чана — а Чанбин откровенно не понимает причины. По рассказам Хёнджина, несмотря ни на что, Феликс неплохой парень, а на такие шутки способен только Джисон, следовательно, у этих двоих всё в порядке — хотя, конечно, Чанбин планирует поговорить с ним об этом подробнее, но чуть позже, когда всё (и все) успокоится. Чан ему ничего не объясняет. Честно говоря, это несколько дохуя обидно. Говорит он в результате только тогда, когда Чан звонит ему и зовёт «в гости к моему кузену, тут одна история произошла…». С первого же взгляда, зайдя в квартиру, насквозь мокрый Чанбин понимает, что пропустил слишком много — как минимум он не ожидает здесь сбора всей «стаи», не ожидает того, как меняется запах Джисона и как смотрит на него веснушчатый Феликс, не ожидает этой истории про течку и импринтинг. Не ожидает такого равнодушия Чана по отношению к себе. Один раз тот его обнимает — и на этом всё. Не ожидает, что так проебется Минхо. Чонин плачет, как только они выходят за дверь. Чанбин баюкает его в объятиях, усаживает, словно дитя, на мотоцикл перед собой, и увозит к себе на квартиру, туда, где спит обычно между сменами на работе, куда Чан не допускается, чтобы не мешал, собственно, спать. Но Чонину вход свободный. Чонин несчастен так, что некоторое время Чанбин даже жалеет о своём совете про метку, потому что очень хочет сейчас Минхо придушить. Чана тоже — ну, так, чисто за компанию — но, стиснув зубы, отписывается всем, кому стоит знать, что Чонин у него и что они оффлайн, тревожить только в случае пиздеца. Чан тревожит их через пару дней; Чонин к тому времени уже частично успокаивается, но не до конца — мешает боль на том конце связи. Не в последнюю очередь помогает ему успокоиться Хёнджин, который рядом с Чонином тоже вдруг превращается в восторженное нечто. Раньше они почти не общались, только через Сынмина как-то, и Чанбин, честно, ужасно рад, что Чонин, всхлипывая, вцепляется в Хёнджина и обнимает, а тот искренне, от всей души шепчет ему ласковую чушь. Они строят гнездо. Не в честь течки, но ради собственного душевного комфорта. В нём пахнет только ими, и это всё, что им троим сейчас нужно. В какой-то момент Хёнджину оказывается нужно ещё и домой, и Чанбин отвозит их обоих на такси, и они только-только успевают поздороваться с Сынмином, как Джисон выходит в сеть. Конечно же, Хёнджин ему звонит, и все они получают предложение приехать. Чонину звонит Чан. Спрашивает, как дела, как настроение, как тот себя чувствует, обещает обнять и почуять сегодня — и на «почуять» Чанбин с трудом удерживается от раздражённой волны земляного запаха. Но ему нужно держать себя в руках. Очень нужно. Кажется, намечается общий сбор; Чанбин очень колеблется, брать ли всё-таки Чонина туда или прийти и вмазать Минхо от всей своей неправильной омежьей души — потому что Чан без вариантов притащит и его. В результате берёт — уговаривает Хёнджин. Каким-то образом всё разруливается. Чудом, не меньше. Чонин и Минхо мирятся (хотя кулаки Чанбина всё равно чешутся), Феликс укусил Джисона и они оба счастливы настолько, что Чанбин, сам того не замечая, принимает Феликса окончательно. Как он может не принять того, кто смотрит на их Джисона как на божество? Того, на кого смотрит точно так же сам Джисон? В конце концов, мелкий, улыбчивый альфа Феликс — и так уже часть стаи. Не только стаи Чана. Несмотря на то, как сложно всё с Чаном у самого Чанбина. Хёнджину же и налаживать ничего не надо — они спокойно и без проблем сосуществуют с Сынмином; Чанбин ужасно за них счастлив. Хоть они и тихие, но готовы друг ради друга на всё — и, главное, готовы говорить о своих проблемах, обсуждать их и приходить к компромиссу. Идеи Хёнджина, правда, иногда его убивают. В какой-то момент тот приносится в гости с кучей фотографий какой-то собаки и всё время подсовывает её Чанбину, жалуется, что та совсем бедная, что о ней некому заботиться, что… — Джинни-я, — со вздохом останавливает его Чанбин. — Чего ты добиваешься? Помявшись, Хёнджин признаётся, что это Джисон подал ему идею всучить эту собаку Чану; Чанбин снова вздыхает. — Милый мой, — говорит он, — а если Чан не захочет эту собаку, что я буду с ней делать? У меня ни времени, ни возможности с ней возиться, ни, если честно, желания. — Но Джисони сказал… — принимается возражать Хёнджин. — Джисон — это не Чан, Джисон может ошибаться, — отрезает Чанбин. В голове у него проносится: «Чан и меня-то не захотел…». Усилием воли он откидывает прочь эту мысль. На этом разговор заканчивается. За разговором следует драка. Неслучившаяся, и от этого, пожалуй, ещё обиднее. Чанбин с удовольствием едет спасать Феликса, встаёт с ним бок о бок и готовится уже к развлечению, как Чан вдруг принимается давить тем альфам на совесть. — Может, я им просто въебу, а ты им свою лекцию потом, попозже по почте пришлешь? — раздражённо предлагает он. Чан остро смотрит, но отворачивается и продолжает про то, что это его стая, что не нужно трогать омег и бла-бла-бла. — Пиздуйте, короче, отсюда нахуй, — не выдерживает Чанбин ещё через минуту и уже тише добавляет: — Блядь, ни потрахаться, ни подраться… Стая, ебись она конём. Снова сложный взгляд Чана, который Чанбин попросту игнорирует. Заебал. К сожалению, только в переносном смысле, в буквальном они не трахались почти месяц — а у Чанбина скоро течка. И в этот раз он начинает сомневаться, стоит ли делить ее с Чаном. Они забирают вещи Джисона и возвращаются к Феликсу — и к Джисону — в квартиру. У подъезда мнутся Чонин с Хёнджином, которых их альфы тут же кидаются обнимать. Ну да, а Чан его даже не обнял сегодня совсем, про обмен запахами вообще речи не шло. Чанбин так зло пышет бухлом и землей, что чувствует сам, и спохватывается лишь в последний момент: передаёт Минхо сумку и сообщает, что у него, если честно, ещё работа сегодня. Самоустраняется. Предвосхищает тот момент, когда его решит устранить кое-кто другой. Дома его накрывает вдруг пониманием, чего его так всё бесило до дрожи: предтечка. Если Джисон становился прилипчивым, то у Чанбина, во-первых, нет импринтинга, а, во-вторых, зато, кажется, есть гормональный сбой, вот и шарашит злостью по башке. До трясучки прямо; Чанбин собирает шмотки в предыдущее гнездо, потом переделывает раз, другой и третий — всё время ему что-то не нравится, пахнет как-то не так. На самом деле не хватает вещей стаи, вещей Чана, потому что Чанбин на той самой квартире, где прячется между сменами, и тут дохрена только запахов Чонина с Хёнджином, и больше ничьих. Внутри от этого почти болезненно пусто. Спустя минуту он понимает, что пусто не только в душе. Судороги — четкий знак гормонального сбоя. После течки Чанбин собирается к врачу, но уже сейчас он точно знает, что услышит: недостаток феромонов. Если альфа вынужден чуять, чтобы сбросить пар, омега обязан быть обчуянным, чтобы его организм функционировал нормально. Хотя бы уж другими омегами. Хотя бы стаей. Диагноз — словно клеймо. «Недолюбленный». Ему хреново так, как не было, кажется, никогда. Моральных сил хватает только на то, чтобы по телефону взять отгул «по физиологическим причинам», да плюс подумать о том, чтобы обратиться в центр помощи омегам. Дальше мыслей Чанбин, правда, не заходит. Телефон молчит, подтверждая диагноз. Ни звонка, ни сообщения. Ни от Чана, ни от кого-то ещё. Ну да, им-то весело в компании. Без него. Надобности в околомедицинской консультации нет — вот и не вспоминают. Он сворачивается клубочком в гнезде, натягивает на себя одеяло и тихо скулит себе под нос, чувствуя, как с каждой судорогой гордости остаётся все меньше и меньше. Считал себя непохожим на других омег? Думал, что даже особенностям физиологии не так подвержен? На, блядь, держи. Весь комплект ощущений. Суровой реальностью, да по омежьему еблу. Время идёт; Чанбину становится всё хуже. Кажется, гормональная перестройка, происходящая при течке, только ухудшает его конкретную ситуацию. Мало того, что он один, что вокруг только вещи омег — хотя только благодаря им, видимо, он ещё не совсем в полной жопе — так ещё и ни одной игрушки у него нет. После появления Чана как-то надобность в них исчезла. Парочка штук, конечно, осталась, но обе лежат дома у Чана. У них дома, как думал Чанбин ещё совсем недавно. Нужно наверное, вещи забрать. Подгадать только момент, когда Чана рядом не будет. Время идёт ещё; Чанбину кажется, что проходит вечность, в реальности — не больше нескольких часов. Ему отвратительно, судороги бьют одна за одной, тело как будто пытается избавиться от несуществующих щенков. Больно. Очень больно. Чанбин уже понимает, что что-то идёт не так, но ещё не понимает, что и насколько. В гнезде скапливается запах заплесневелой земли и дешёвого рисового самогона. Хочется блевать, но не вставать хочется ещё больше. Сводит не только низ живота, сводит всё тело, и на какие-то мгновения Чанбин даже подозревает у себя эпилепсию, но почти смеётся — тогда бы он, по своим собственным ощущениям, терял сознание во время приступа и не чувствовал этой боли. Нет, это просто плохая течка. Очень плохая. Очень болезненная. Ему настолько плохо, что звонка в дверь он попросту не слышит. Стука поначалу тоже — и только тогда, когда тот превращается в полноценную попытку выломать дверь, Чанбин недоумевающе поднимает голову. Через силу он встаёт и, еле перетаскивая ноги, тащится в коридор, еле ползет, хорошо хоть, что в переносном смысле. Стучащий человек не успокаивается, и Чанбин раздражённо тыкает в кнопку разблокировки замка. Дверь распахивается, и за ней оказывается Чан, замерший с занесенным кулаком. Волна запахов вырывается из квартиры, в том числе и запах самого Чанбина, но ему плевать; он разворачивается и шаркает обратно к гнезду, не заботясь о том, чтобы закрыть дверь или что-то ещё. Чан разберётся. Плевать, что он здесь никогда не был, захочет — пусть хоть стулом дверь припирает, насрать. Чанбин вновь сворачивается в гнезде под одеялом в болезненный клубок, потому что только в этой позе можно кое-как терпеть судороги. Когда Чан врывается в комнату, оббегает ее взглядом и натыкается на Чанбина взглядом, то тут же ломится к гнезду, заносит ногу, и Чанбина только и хватает на то, чтобы поднять голову и слабо зарычать — сугубо на остатках инстинктов. Чан останавливается, словно в стену врезается. Гнездо — это святая святых омеги. Эволюционно, за миллионы лет, сложилось так, что омега сам выбирает, где ему безопасно, где он будет проводить течку, и строит гнездо обычно в этом месте. Со временем гнездо само по себе начинает восприниматься поколениями омег как отдельное безопасное место; тот, кто нарушил границы гнезда без разрешения, никогда не будет восприниматься безопасным. Ни-ког-да. Запрет на вхождение в гнездо часто инстинктивен, на него нельзя повлиять, и нет смысла обижаться на омегу, который запрещает тебе войти в гнездо, потому что кто виноват в том, что омега не чувствует себя рядом с тобой в безопасности, кроме тебя самого? Когда омега не пускает в гнездо своего альфу — это удар по инстинктам вдвойне. Это почти что признание никчемности альфы, его мгновенное низведение с вершин иерархии — с должности бога для одного конкретного отдельного омеги — до падения в пропасть. Иногда и богов свергают. Стараясь двигаться медленно Чан отступает назад, в сторону от гнезда, упирается спиной в стену и сползает по ней на пол. Выражения его лица Чанбин не видит, и ему немного не до того: запах кардамона немедленно провоцирует новые судороги. Он не скулит вслух, хотя очень близок к этому, и просто сжимается сильнее, обнимает себя своими сильными и абсолютно бесполезными сейчас руками за живот. — Бинни… — тихо зовёт Чан. Чанбин не отвечает. Не хочет, не может, не в состоянии; его предтечка никак не перейдет в течку, хотя и так изрядно уже затянулась. И, главное, он даже не знает, есть ли от этого хоть какие-то лекарства. — Бинни? — снова пытается Чан. Его голос пронизан страданием; в кардамон явственно проникает кислинка. — Пожалуйста, Бинни? С тобой всё хорошо? Твой запах… — Нет, — в конце концов отвечает Чанбин. Находит в себе силы хотя бы на одно короткое слово. — «Нет»? — выдыхает Чан. — Насколько всё плохо, Бинни? Я могу тебе помочь? Ответ на второй вопрос должен быть «да», но Чанбин не может это произнести. Не может так же, как не мог пустить Чана в гнездо, учитывая, что в данном случае это, считай, одно и то же. Он попросту молчит. — Я так волновался, — тихо шепчет Чан. — Ты так убежал и потом не отвечал ни на звонки, не читал сообщения… Недоумевая, Чанбин находит в себе силы через боль дотянуться до телефона, разблокирует экран. Сорок три пропущенных, пятнадцать сообщений. Включен беззвучный режим. А. Вот в чём дело. Не дождавшись ответа, Чан продолжает: — Я не знал, куда ехать и где тебя искать, а Инни не запомнил адреса. Хёнджин отказался помогать — сказал, что если я до сих пор не знаю об этой квартире, то так должно оставаться и дальше. Чан делает паузу, и у Чанбина вырывается вопросительный звук: он не понимает, как тот всё-таки здесь оказался и, главное, зачем. — Ты слушаешь, Бинни? — удивляется Чан. — Тебе интересно? Хёнджина уговорил Джисон. Сказал, что ты, несмотря ни на что, всё равно будешь рад меня видеть. Иногда — в такие моменты, например, Чанбин Джисона ненавидит. Хотя бы за то, что тот всё равно прав. Даже голос Чана успокаивает. Хотя судороги, кажется, только усиливаются. Больно. Не в силах сдержаться, он скулит, и Чана буквально подкидывает на месте в сторону гнезда. Он замирает у границы, но не касается её: тяжело дыша, Чанбин следит за его действиями неожиданно острым взглядом. — Бинни, — жалобно просит Чан, — пожалуйста. Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше? Пожалуйста, мой хороший, что мне сделать? От этого ласкового обращения становится только хуже, причем буквально. Чанбин знает, что реагирует на него, организм в ответ на его реакцию пытается справиться со стрессом, выделяет гормоны, гормональный перекос усиляется, и живот снова сводит болью. На этот раз Чанбин не в состоянии контролировать вырывающиеся у него звуки. Чан замолкает. Чанбин дышит на счёт, и, кажется, его отпускает, по крайней мере, пока что. С голосом Чана на фоне было легче ждать. — Говори, — каркающе просит он. Голос скрипит, как ржавая дверь. — Что-нибудь. Со стороны Чана доносится тяжёлый, длинный вздох — почти всхлип — и тот начинает: — Когда я сюда шёл, — его голос дрожит, — я не знал, что увижу. Почему ты прячешь эту квартиру. Может быть, у тебя здесь другой альфа, и поэтому ты так холоден со мной в последнее время? Чанбин недовольно хмыкает, когда до него доходит услышанное, и Чан тут же извиняется: — Прости, Бинни, прости, я не хотел тебя обидеть, просто в голову лезло уже всякое… Сейчас я расскажу, а ты посмеешься, ладно? Дети? Тайная шпионская лаборатория? Я подумал обо всём. На самом деле я знаю о тебе так мало, Бинни, что это мучительно больно. Ты можешь быть кем угодно, прятаться здесь по любой причине, это твое право. — Я, — хрипло каркает Чанбин, — я здесь сплю между сменами. Чтобы… — он закашливается и тяжело выдыхает. — Чтобы выспаться. Не… не приставать к тебе. Не навязываться. Это самая длинная фраза с самого начала синдрома предтечки, которую сегодня произнес Чанбин. — «Не приставать ко мне»? — изумленно повторяет его слова Чан. Он явно поражен до глубины души. — «Не навязываться»? Джизус, Бинни, ты никогда мне не навязываешься! Я считаю каждую минуту рядом с тобой, и мне каждый раз мало! В любом виде! Даже если ты просто спишь рядом! — Тогда почему… — Чанбин не договаривает — его снова скручивает от боли с традиционным уже стоном. Со стороны Чана доносится крепкое ругательство и звук удара кулаком о стену, затем шипение. — Бинни, — наконец зовёт он. — Бинни? Чанбин распрямляется, кажется, вечность спустя, смотрит в сторону Чана. Тот так и сидит вплотную к гнезду, и теперь прячет лицо в ладонях. — Тогда почему ты не… — заново пробует Чанбин, горло сводит на половине слов, и он снова закашливается. И договаривает наконец, когда его отпускает: — Не подходишь сам? — Что? — Чан распрямляется, смотрит в его сторону с лёгким — на фоне предыдущего — непониманием. — Но ты… Но я… — У меня буквально проблемы от недостатка феромонов альфы… — бормочет Чанбин почти издевательски и добивает вслед: — Альфа. Чана снова подкидывает, и он вцепляется пальцами в собственные колени. Костяшки правой руки покраснели, распухли, на средней набухла капля крови. — Прости меня, — в ужасе говорит он. — Я не знал. Я не знал, Бинни! Я думал, ты не хочешь меня! Чанбин аж голову снова поднимает, перестаёт утыкаться в грязную футболку кого-то из мальчишек — кажется, они успели поносить ее здесь все трое: — То есть? — Ты всё время занят на работе, — прямо указывает Чан. — Как только я пытаюсь инициировать что-то, у тебя сразу находится работа. Ты ночевал у меня всего пару дней в неделю, и в последнее время злился, если я вечером намекаю на что-то. А потом ты вообще перестал оставаться у меня. В последнее время Чанбин просто не высыпался из-за работы и поначалу пытался наверстать часы сна на прекрасной, удобной кровати Чана в обнимку со своим альфой, хотя и понимал, что шансов мало, что они опять потрахаются — но это же не то, о чем говорит Чан? Это оно, да? — Я не… я просто не высыпаюсь, — болезненно шепчет он и кривится, ощущая новые судороги, но торопится сказать, пока не накрывает окончательно: — У тебя оставаться — я же сам не выдержу, променяю сон на секс. И всё, на этом его способность аргументировать заканчивается, потому что этот приступ ещё хуже, чем предыдущие; он плачет, Чан что-то говорит — Чанбин не слышит. Когда он приходит в себя, то сквозь звон в ушах различает это тихое, сдавленное: — … пожалуйста, разреши мне войти в гнездо, Бинни, пожалуйста, я так не могу, мне кажется, ты умираешь, ещё минута — и я зайду сам, пожалуйста… Звучит как молитва, но здесь и сейчас Чан молится не богу. Настолько плохо Чанбину не было никогда. Даже когда его избили в четырнадцать и он месяц пролежал в реанимации, даже когда переживал первую течку после расставания со своим предыдущим альфой. Тогда его активно чуяли и родители, и друзья, и было всё-таки легче, даже несмотря на то, что метка заживала год, а яблоки в его запахе проскальзывают до сих пор. Он, наверное, на самом деле, неправильный омега. Ни один омега сознательно не покинет гнездо по своей воле. Это базовый инстинкт самосохранения. Никто никогда не узнает, чего стоит Чанбину спихнуть с себя одеяло и, не вставая, проползти буквально полметра до границы гнезда, а потом приподняться и перетащить себя на ту сторону. Слишком больно. Слишком. На это уходят все его силы. Буквально последние, что у него есть. Он падает лицом в пол и не чувствует удара — его подхватывает на руки ошалевший от неожиданности Чан. — Бинни, — неверяще шепчет он и с лёгкостью тянет его к себе ближе, гладит руками вдоль всего тела. — Бинни, Бинни… Чанбин всхлипывает от облегчения, когда чувствует прямо перед носом кардамон, и, вместо того, чтобы нюхать, слизывает запах с ароматической железы альфы. Этого всё равно недостаточно — но, кажется, головокружение отступает самую малость, и он уже не думает, что окажется в глубоком обмороке парой минут спустя. — Бинни, — шепчет альфа, — дай мне… Послушно запрокинув голову, Чанбин ждёт. И наконец дожидается: альфа припадает к его собственной железе, смешивает их запахи — и наконец чует его, долго, не отрываясь, держит обмякающего Чанбина в своих руках и на своих коленях так, словно это самое дорогое сокровище во всей его бесполезной жизни. То, что творится в его организме — и в голове — Чанбин не в силах описать словами. Привычное удовольствие от знакомого действия затягивается так сильно, что это почти странно — и у Чанбина начинает создаваться впечатление, что раньше Чан всегда попросту терпел, не чуял его так долго и полно, как хотелось бы. А может, дело в том, что тот слишком давно никого не чуял в принципе?.. Чанбина ведёт. У него и так, считай, сил не было, а теперь его накрывает окончательно, будто бутылкой соджу на голодный желудок, даёт в голову особенным опьянением, каковое можно испытать только так, только с альфой. Судороги… не то чтобы стихают. Нет. Но действия Чана как будто шлюз в плотине срывают, и там, где было сухо, теперь потоп. В буквальном смысле: порция феромонов, которую Чан всё продолжает вливать в него, наконец подталкивает его течку, и Чанбин задницей чувствует начавшую обильно выделяться смазку. С каждым мгновением, что проводит Чан, утыкаясь в его шею, Чанбина все сильнее размазывает в этой реальности, ещё чуть-чуть — и он явно превратится в безмозглого влюбленного идиота, но Чан заканчивает самую чуточку раньше. Осоловело хлопая глазами, Чанбин стонет, когда по железе, смывая остатки его собственного, насквозь болезненного запаха, проходится язык. — Бинни, — шепчет ему на ухо Чан. Не зовёт, просто так шепчет, как будто не может удержаться от того, чтобы произнести его имя. И не только имя. — Чанбинни, мой милый омега, мой самый лучший омега, мой единственный омега, я люблю тебя, слышишь меня? Никогда не смей сомневаться в том, что я испытываю по отношению к тебе. В первые мгновения Чанбин, честно говоря, не слушает, потому что он возбужден, а Чан дышит горячим воздухом ему в шею — но включается на первом «омеге» и слышит всё остальное, всё, что говорит Чан, слышит, и не верит. Чан, кажется, смотрит ему в лицо, следит за его реакцией, считывает ее на подсознательном уровне, а потому повторяет: — Я люблю тебя. Я слишком тебя люблю. Слишком сильно. Я вошёл бы в это гнездо, если бы это значило помочь тебе перестать испытывать боль. В глубине души опять отвратительно булькает инстинктивная тревога: защитить-гнездо-альфа-нельзя, но Чанбин игнорирует это ощущение с тем большей лёгкостью, чем сильнее на него действуют свежеполученные феромоны Чана. Он вообще игнорирует свои инстинкты. Они и так завели его слишком далеко и готовы завести снова, вернуть в гнездо — Чана до сих пор не хочется в него пускать — и оставить лежать в нём одного до потери сознания. Терять сознание ему нельзя. Чан испугается и всё-таки залезет в гнездо; кроме того, они ещё не договорили. Есть одна вещь, про которую Чанбин хочет узнать, услышать именно сейчас, пока ещё в состоянии кое-как думать. Метка. — Ты укусил бы меня? — тихо спрашивает он, нарочно именно в такой формулировке, давая Чану шанс отступить в любой момент, готовясь уже услышать в ответ кучу оправданий, но вместо этого тот клянётся: — В любой момент, Бинни. В любой момент. В подтверждение своим словам он наклоняется и вновь ведёт губами вдоль шеи, и Чанбина накрывает волной желания, первой в эту течку. Он стонет: «Пожалуйста». Он стонет: «Ещё». Несмотря на туман в голове, он всё равно пытается думать. Чан сказал: «В любое время». Почему? — Почему? — требует ответа он. — «Почему» что? — с расширенными зрачками отрывается от его шеи Чан. Тупит пару мгновений, пока Чанбин собирает в себе силы ответить, и понимает всё-таки раньше сам: — Почему мы не говорили об этом раньше? Чанбин молча кивает. По внутренним ощущениям, прилив сил, вызванный у него действиями Чана, заканчивается где-то здесь, и он устало кладёт голову на плечо Чану в ожидании того, что тот скажет. — Я… боялся, — в конце концов объясняет Чан. — Мы друг друга не понимали, и я очень боялся, что ты мне откажешь. Скажешь, что тебе, может, и хорошо со мной в сексе, но быть рядом всегда — тебя ведь и так никогда не было рядом, как будто тебе не нравилось… Чанбин изумленно смеётся. Больше, правда, похоже на истерику. — Я уволюсь, — в порыве чувств обещает он сквозь не то хихиканье, не то всхлипы. — Я уволюсь, Чанни. Как только кончится течка. — Но ты не обязан… — принимается возражать Чан. Было бы больше сил, Чанбин бы точно попытался его придушить в этот момент. — Укуси меня, — устало выдыхает он. — И я буду обязан. — Сейчас? — тупо спрашивает Чан и ведёт носом. Наконец-то до него доходит, запах чего он чувствует — теперь, когда Чанбин начинает пахнуть более или менее правильно, — и он сдавленно матерится себе под нос. — Сейчас, — коротко соглашается Чанбин и остатками разума поясняет: — Лучше сейчас, а не тянуть. Не знаю, выдержу ли я течку в таком состоянии. Хочешь трахать и кусать бессознательное тело?.. — Дай я тебе хоть отсосу тогда! — от всей души возмущается Чан. Чанбин знает, почему — тот, во-первых, обожает его течки, а, во-вторых, ненавидит причинять боль. И Чан подтверждает его мысль, договаривает: — Чтобы хоть как-то легче было, Бинни! В-третьих, у Чана оральная фиксация. Обычно классическое распределение ролей подразумевает, что именно омега отсасывает альфе, особенно во время гона, но Чан — это что-то особенное. Он любит держать что-то во рту и способен сосать чуть ли не вечность. Как-то они пробовали классическую в этом контексте идею с использованием рта в качестве грелки для члена, когда Чанбин пытался заниматься, а Чан просто сидел меж ног и обхватывал губами головку. Не выдержал первым, если что, именно Чанбин. Пару страниц прочитал в результате, не больше. В-четвёртых, у Чанбина встаёт. Хер знает, где организм находит на это силы, но факт остаётся фактом: рот Чана хочется так, что тело чуть ли не сводит новыми судорогами. В любом случае возмущение Чана — это, кажется, непроизнесенное, не проговоренное, но всё-таки согласие на укус. — Делай, что хочешь, — бормочет Чанбин, и это не попытка отмахнуться, это значит то, что значит: зелёный свет всем возможным действиям Чана. Он ожидает, что тот немедленно накинется с поцелуями, лёгкими покусываниями — но Чан отчего-то медлит. Чанбин издает вопросительное мычание. — Гнездо, — медленно говорит Чан и поворачивает голову. — Можно, я уложу тебя обратно в гнездо?.. Чанбина накрывает вдруг неожиданной, невообразимой нежностью к этому человеку, который на самом деле, оказывается, весь, всеми своими мыслями и побуждениями, даже под действием омежьих феромонов в первую очередь думает о том, чтобы омеге было комфортнее и легче. Вне гнезда Чанбин неминуемо не сможет расслабиться до конца, и Чан, конечно же, это понимает и потому тянет. Чанбин прислушивается к своим ощущениям. Кажется, рычать больше не хочется, так что можно попробовать. — Давай, — дёргает подбородком он, и Чан тут же, не раздумывая, подхватывает его на руки — вот поэтому Чанбину и нравятся сильные альфы, ага, какой-нибудь Феликс надорвался бы в первое же мгновение, а с Чаном надёжно, — и поднимается. С лёгким, но очевидным волнением он переступает бортик гнезда и медленно, аккуратно опускает Чанбина поверх одеяла. Чан, кажется, не может убрать от него рук, выпустить его, по крайней мере, теперь. Из-под колен ладонь скользит по бедру, к внутренней стороне ноги, натыкается на промокшую от смазки ткань — и глаза Чана темнеют. — Можно, я?.. — спрашивает он. Чанбин согласно опускает веки, потому что кивнуть сил уже не хватает. Уверенные пальцы поддевают пояс простых, лёгких штанов — Чанбин в них обычно спит, переоделся, когда пришел, просто по привычке — и тянут вниз. Белья на нём нет. Неприятно в течку, проще уж потом постираться. Чан, конечно, прекрасно об этом знает, привык за годы, но всё равно вздыхает так, как будто обнаруживает это впервые. Судя по тому, как гордо возвышается член Чанбина, как только штаны сдергиваются достаточно низко, он единственный чувствует себя хорошо в этой комнате. По крайней мере, явно лучше самого Чанбина. Холодный воздух обжигает нежную кожу — но Чан не даёт ощутить ему это в полной мере, потому что, склоняясь, ловит ртом головку и сразу же принимается ее вылизывать. У Чанбина не хватает сил выгибаться и вообще двигаться, хотя очень хочется поймать Чана за волосы, задержать его голову и выебать в рот так, чтобы тот говорить не мог ещё пару часов, не меньше. Но сейчас он в кои-то веки вынужден отдать бразды правления — и Чан не издевается над ним, не заставляет терпеть дольше необходимого. Его рот горячий, мокрый, глубокий и темный; язык двигается с каждой попыткой Чана насадиться глубже, скользит по щели, по тонкой коже головки. Чанбин почти успел забыть, как прекрасно это ощущается. Как прекрасно ощущается Чан. Он тихо стонет после особенно удачного движения, и это подстёгивает Чана взять глубже, насадиться до конца, как на то мороженое при их знакомстве, сжать узким горлом — и сняться вдруг совсем. — Скажи мне, когда будешь совсем рядом, — хрипло приказывает Чан. Не дожидаясь ответа, он вновь опускается обратно, дышит носом и расслабляет горло — а потом вдруг по-омежьи мурлычет, дразнит вибрациями связок головку, и Чанбин забыл уже, что тот так умеет, правда, забыл! Он жалобно хнычет, как самый распоследний жалкий омега, выдавливает его имя, и Чан наконец перестает издеваться, а принимается двигать головой так, как нравится Чанбину — быстро, резко, результативно, помогая ему просто достичь пика без особых дополнений. Словно игрушку трахать, ощущения те же, только здесь Чан двигается сам. Впрочем, и терпения в этот раз у Чанбина куда меньше, чем обычно. Внизу всё пульсирует, заливает смазкой, и Чану там наверное, совсем нечем дышать. Но он такой жаркий, такой невозможный, особенно когда стонет горлом, дрожит языком, что Чанбин еле-еле уже сдерживается. Пара минут проходит, а он уже шепчет: — Я… Чанни, я сейчас… Моргнув, Чан снимается с его члена, вызывая тем самым у Чанбина обиженный скулёж, потому что он был совсем рядом, а его обломали почти на пике. Но Чан подтягивается выше, ловит его губы и целует жадно, мокро, глубоко — как будто это последний раз, дальше всё, никогда нельзя будет, никогда не сможет больше этого сделать. Спустя пару мгновений Чан отрывается, смотрит на него почти безумно. — Шею, — подпуская в голос командных ноток альфы, приказывает он. Чанбин немедленно — и как его хватает? — наклоняет голову. Чан ведёт носом вниз, дышит тяжело, как будто это ему делали самый лучший в жизни минет, но потом вдруг замирает на полпути. — Бинни, — шепчет он в подбородок. — Укусишь меня первым? Пожалуйста? Пожалуй, Чанбин даже понимает, чем вызвана эта просьба. Односторонняя метка — это мучительно больно, чем дольше, тем больнее, и если Чанбина после укуса накроет, кто знает, сколько придется терпеть Чану? — Шею, — передразнивает он Чана; зубы тут же начинают чесаться. Метафизически, конечно, но. Чан нависает над ним всем телом, опускается ниже, почти ложится на него, касается щеки подбородком, все делает сам — и Чанбину только и остаётся, что просто укусить. Железа соблазнительно маячит прямо перед носом; он втягивает воздух. Пахнет гвоздикой; Чан очень возбужден, хоть и держит себя в дрожащих от усилий руках. Чанбин рвется вперёд и кусает. Почти плачет, когда во рту оказывается кровь, а в голове словно форточка открывается и на него хлещет поток ощущений, эмоций, страхов и боли. И — отчаянно-болезненной любви. В голове тут же становится слишком много всего, изнутри давит, рвется наружу, разрывает на куски, и на этом фоне ложащаяся на член ладонь почти не чувствуется так, как должна была бы ещё пару минут назад. Чанбина разрывает изнутри чувствами Чана, он и не знал, что можно чувствовать так много, так сильно!.. Большой палец давит на головку, щекочет щель и размазывает предъэякулят, острые зубы альфы касаются шеи; Чанбин кончает неожиданно для себя самого. На этом фоне укус проходит почти незамеченным, Чан как будто бы его и сильнее кусал во время секса. Однако ощущений всё равно слишком много — так много, что Чанбин растворяется в них. В боли, наслаждении, удовольствии, снова боли и мучительном желании быть ближе — он исчезает в этих чувствах, теряет собственное тело и сам становится ими. Это почти религиозное откровение — могло бы им быть, если бы Чанбин не потерял сознание. *** Когда он приходит в себя, то всё ещё лежит в гнезде, укрытый одеялом, вокруг царят их смешанные с Чаном запахи, а сам Чан обнимает его сзади и до сих пор прижимается ртом к железе, будто не может отпустить даже во сне. Будто боится, что Чанбин куда-то денется. Чанбин, конечно же, нет. Он чувствует себя почти хорошо. Симптомы течки уже схлынули — самая короткая в его жизни оказалась, почти смешно. С иронией Чанбин думает, что в первый раз получать метку было вообще-то куда больнее, чем в этот. Блядь, метка. Он аккуратно касается связи в своей голове, и Чан сонно выливает на него порцию обожания, после чего отодвигается и громко, протяжно зевает. Не в силах справиться, с собой, удержаться, Чанбин окутывает его нежностью в ответ и усмехается, когда слышит со спины ошеломлённый вздох. — Я тебя люблю, — говорит он на всякий случай, для гарантии, если этот идиот — любимый идиот — ещё не понял, и смеётся, когда чувствует пришедшее по связи радостное, восторженное ликование. — И я тебя, Бинни, — шепчет Чан ему в шею. Обнимает со всей силы, закидывает голую ногу на бедро и даже ногой притискивает, прижимает ближе к себе — будто в плен берет и не собирается отпускать — и повторяет: — И я тебя.