Морская болезнь

***

Одеяло собирается в ногах неприятной кучей, захватывает его пятки в тиски и не даёт перевернуться. С закрытыми глазами и тяжёлой, как чугунный котёл, головой он поднимается, и на ощупь вызволяет свои ноги из плена. Донхёк не ложится обратно, сонно вздыхает – недовольно, но уже смирившись с нарушившим его покой неудобством, и пытается разомкнуть веки. Левая рука сама незаметно стремится к пустой половине кровати, будто ожидая найти там следы чужого присутствия. Но ни Марка, ни оставленного им тепла Донхёк не обнаруживает, и, обожженный холодными складками простыней, тянет руку обратно. Ещё совсем недавно он имел исключительную привычку спать один – вернее, не привык спать не один, ведь его спальня долгое время была неприступной крепостью даже для приглянувшихся ему на одну ночь обольстителей. Марк, предсказуемо, самовольно стал исключением: ворвался в неё по-хозяйки, не особо беспокоясь о чужом личном пространстве; не стеснялся чувствовать себя в его постели не хуже, чем в собственной, даже когда самого Донхёка не было рядом; а главное – никогда не был против остаться и разделить остатки утреннего сна на двоих. Не был против, по крайней мере, тогда, когда смутная неопределённость ещё не висела между ними влажным и душащим ватным одеялом. Наконец открыв глаза пустой комнате, Донхёк запрещает себе впускать в мысли сожаления или стыд, знает, что слишком уж громкими для его головной боли станут их голоса. После вчерашнего он вообще боится чувствовать что-то в полную силу: будь то страх, тоска или надежда. На его очевидно личную – и, как следствие, смутившую их обоих – тираду Марк ничего не ответил. Парень лишь перевернулся, и с полными пелены глазами принялся рассматривать потолок, будто бы и не слыша чужих неловких пожеланий спокойной ночи и просьб не забирать одеяло себе. В действительности, уснуть, как он и предполагал, Донхёк не мог ещё долго – напряжёнными лопатками пытаясь считать мысли лежащего неподвижно Марка. Не спать, но и не ворочаться ему давалось с трудом, а потому он даже и не надеялся услышать свой самый ранний будиль— «Черт!» — вскрикивает Донхёк, подрываясь на ноги. Он мельтешит по комнате, пытается очнувшимся не до конца сознанием понять, что логичнее делать в первую очередь: бежать в душ или же отчаянно откапывать наименее помятую рубашку в шкафу. Парень успевает проклясть и самого себя, без уколов совести забывшего о ежедневной рутине; и ненавистную работу, вытягивающую из него всё больше нервов; и Марка, не соизволившего хотя бы толкнуть его в бок, чтобы разбудить. «Далеко собрался? – слышит Донхёк из прохода, едва не роняя кучу белья, вызволенного им из шкафа лишь наполовину – Я отпросил тебя с работы. Точнее, попросил Джено тебя отпросить.» С замершим сердцем он поворачивает голову на голос. В отличие от него, Марк выглядит совершенно собранным: без отпечатков подушки на щеке, без торчащих в стороны петухов на голове и сонных глаз. Судя по кружке в его руке и бодрому взгляду он не спит уже давно, а значит– «Ты... не уехал?» – хрипит Донхёк, мгновенно забывая о работе. «Должен был, – парень медленно пожимает плечами и приставляет край кружки к губам – Меня, вроде как, ждали сегодня в студии, но... Я подумал, что, если уеду, ты неправильно меня поймёшь.» «То есть, ты тоже не поехал на работу. – Донхёк в растерянности кивает – Мог бы... оставить записку, например. Я бы понял.» Марк хмурится и опирается плечом на дверной косяк – «Или решил бы, что я придумал оправдание и сбежал. А потом снова начал бегать бы от меня. К тому же, наш с тобой разговор ещё явно себя не исчерпал.» Недолго потупив глаза в ответ, Донхёк запихиват бесформенный ком одежды обратно и спешит закрыть шкаф; оставляет себе мысленное напоминание разобраться с ним сразу, как только во всём разберётся с Марком, и с повисшими от резко снятой с него ответственности плечами идёт парню навстречу. «Я схожу в душ, если ты не против. А потом мы можем... его продолжить.»

***

До молекул размазанный усталостью и зарёванный Донхёк, что не мог и глаз на Марка поднять без очередного приступа истерики, остаётся в ушедшем дне. Сумевший же украсть несколько часов сна Донхёк выходит из душа полным жизни: он вытирает приятно пахнущие волосы и уверенно заходит на кухню, обнаруживая Марка с телефоном в руке. «Уверен, что тебе не нужно там быть? – спрашивает он, сподвигнутый, на удивление, не эгоизмом, а искренним нежеланием отрывать его от чего-то важного – Наши... проблемы могли и подождать.» «Ну нет уж, – вздыхает Марк тяжело, откладывая телефон в сторону, но не обращая на него взгляд – Само собой оно не рассосётся. А я терпеть не могу ничего не понимать. Он кивает на стол, где уже стоит только одна тарелка и расставленная им еда – «Ешь. Я заказал всего понемногу. Доем то, что тебе не понравится.» Донхёк не чувствует никакого аппетита, но кивает и послушно садится, зная, что за едой будет проще вести разговор. «Позволишь мне начать?» – робко интересуется, перебирая в голове все возможные вступления и извинения, но сразу прикусывает язык, когда Марк решительно мотает головой. «Нет. Я... не хочу, чтобы ты что-то говорил сейчас, если честно. – не отрывая отсутствующий взгляд от тарелки, куда Донхёк не торопится что-либо положить, парень пускает пальцы в волосы и склоняется над столом – Обещаю, что выслушаю, но... Сначала выслушай меня ты. В качестве знака согласия, Донхёк, наконец, берет в руку коробку с лапшой и торопится бесцеремонно наполнить ей рот. Марк ухмыляется его нелепости и наклоняется назад, на спинку стула, чтобы видеть парня целиком без необходимости пересекаться с ним взглядом – «Я почти не спал, знаешь. Всё прокручивал в голове то, что ты сказал. Мне не особо нравится об этом вспоминать, но будет честнее обо всём рассказать, я думаю. В общем... я влюблялся по-настоящему лишь однажды, да и понял это, увы, слишком поздно. Донхёк сглатывает дошедшее вдруг до горла сердцебиение, стараясь при этом не подавиться едой. Скрещивает под столом ноги, не позволяя себе сбежать от упавшей на него так внезапно чужой любовной истории. Он не знает, принесут ли ему откровения Марка боль или облегчение, но не может не вслушиваться – жадно, горя отвергаемым так долго голодом по неизвестному. «Он был умен и красив. Невыносимо, как и ты, – продолжает Марк полным меланхолии голосом; его губ касается печальная улыбка – Я чувствовал, что совершаю ошибку, когда хотел затащить его в свою жизнь только на одну ночь. Но это меня не осталовило. Так всё и случилось: ночь затянулась на недели, затем на месяцы. Я даже работу забросил на какое-то время – слишком был увлечен нашими похождениями. Сначала нас обоих все устраивало, не было поводов ни для ссор, ни для ревности. А потом, в один прекрасный день, я взял его с собой в студию. Где он познакомился с моим другом – невесёлая улыбка парня растёт, но юмора в ней совсем не прибавляется – Того, кстати, кого ты уже встречал, когда он приезжал за моей записной книжкой.» Напрягать память Донхёку совсем не приходится. Шикарная шевелюра и голливудская улыбка, сияющая фарфором кожа и широкие плечи, и самое запоминающееся – уверенный взгляд и заигрывающий голос, будто бы в шутку предостерегающий его о Марке и его природном таланте разбивать сердца. «Я помню, – выдавливает Донхёк, ловя на себе чужой взгляд – И что... сделал этот друг?» «Да ничего особенного, – пренебрежительно пожав плечами, Марк смеётся, сразу же выдавая внутренний дискомфорт – Они понравились друг другу. А я из друга превратился в сводника, только вот сам этого не понял.» Донхёк слышит обиду в его голосе и хмурится – «Они ничего тебе не сказали?» В ответ Марк лишь перебирает пальцами. «Мы ведь не обещали делиться друг с другом каждой деталью жизни. Мы были просто... затянувшими с прощанием партнёрами на одну ночь. А спустя месяц он пришёл ко мне с разговором. Говорил о том, что хочет определённости, что я дорог ему и что он останется, если будет уверен в нашем будущем. Марк зажмуривает глаза, словно переживая картинки прошлого заново; Донхёк, забыв о еде, сцепляет руки на коленях и задерживает дыхание – уже предвещая финал с болезненным послевкусием. Торопить парня он не осмеливается, терпеливо ждёт, пока его веки разомкнутся сами, а с губ сойдут остатки горького смеха. «Я не знал, что в тот момент делаю выбор за нас обоих. Что в отличие от меня, за месяцы даже не взглянувшего на кого-то другого, его уже ждал он. С серьёзными намерениями и... чувствами. Я посчитал это покушением на свою свободу, – правая ладонь Марка тянется и нервно потирает лицо, затем ложась на шею – Я хотел, чтобы он остался. Но не был готов к изменениям и, собственно, так ему и сказал. – Донхёк сочувственно вздыхает, зная, что услышит дальше – Он, как не сложно догадаться, ушёл. Сказал, что ожидал от меня большего и ушёл. Тишина мягко ложится Донхёку на плечи, но не давит. Он знает, что Марк не дошёл до самого важного, что смысл всей истории кроется не столько в его выборе, сколько в том, что случилось после. «Я не сразу понял, почему мне было так больно его отпускать. Списывал всё на самолюбие, даже когда... – парень снова хватается за кружку, желая, видимо, утопить в кофе шалящие нервы; отпив, он смотрит на тарелку напротив, взглядом напоминает о заброшенном ими завтраке; Донхёк на автомате хватается за палочки – Даже когда мой друг сообщил мне, что они встречаются. Я улыбнулся и поздравил его. Сделал вид, что в моей жизни ничего не изменилось, а он сказал, что будет заботится о нём. Поможет справиться с... нашим разрывом. Вот тогда то я и понял, что это было. То, что не давало мне покоя. Разрыв. Вот здесь.» – Марк кладёт руку на грудь и поднимает брови, будто даже сейчас удивляясь собственным переживаниями. Еда теряет вкус прямо у Донхёка во рту. Чужую боль он чувствует, как свою, прекрасно может представить, что есть тот самый разрыв – «Ты... так и не сказал ему об этом? О том, что чувствовал.» «Это ничего бы не исправило, – парень отчаянно мотает головой – Они счастливы. Были и остаются по сей день. Просто... созданы друг для друга. Насколько я могу судить. А мне оставалось только засунуть свои чувства подальше и жить дальше. Так, как я привык жить.» Понимая, что ход чужого рассказа снова вернул их в настоящее, мысленные процессы Донхёка оживляются: любви Марк не искал, но нашёл её случайно, как герой печального романа; сам разбил сердце и себе, и своему возлюбленному, который даже не имел шанса о его чувствах узнать; был вынужден наблюдать за завидным счастьем со стороны, а утешение искать в случайных связях с незнакомцами. Подобная тагичность даже Донхёка могла бы из романтика превратить в прожигателя жизни и черствого потребителя удовольствий. Что-то в этом сценарии, однако, все ещё не складывалось. «Позволь спросить, – Донхёк складывает руки на груди, на случай, если ему придётся защищать собственное чувствительное любопытство – Если ты прошёл через такое, как ты мог поступать так с Суин? Зная о её чувствах, ты продолжал держать её близко – не давал ни взаимности, ни должной честности. Теперь ты даже не можешь сказать, что не понимал её. Ведь это совсем не так.» Марк фыркает и кладёт обе руки на стол. Подпирая подбородок ладонью, он с блеском в глазах – от интереса или же невыступивших слёз – вглядывается Донхёку в лицо. «Никогда не перестану поражаться твоему к ней неравнодушию. Теперь я по крайней мере понимаю, откуда ноги растут, но все же... – он выпрямляется, и тоже скрещивает предплечья, словно Донхёково зеркальное отражение – Не уверен, если честно. Но, думаю, дело в том, какой она человек. Не забывай, что она мой друг, и я хорошо её знаю. Она подобна таким как я, а не таким как ты. И её чувства отличаются от того, что было между мной и... – Марк прикусывает губу и говоряще морщится – Я не сомневался, что, когда я ей наконец приемся, она устроит свою личную жизнь должным образом. А я просто пользовался своим положением, полагаю. Я знал, что никаких чувств у меня к ней быть не может, а следовательно – и никаких проблем.» Его выражение постепенно преображается: взгляд яснеет, а складка между бровей разглаживается; он словно трезвеет от затмивших его рассудок воспоминаний и находит прежнего себя. Кожа его щёк остаётся привычно бледной, но теперь источает ещё и тёплое сияние, обнажая секреты, что хранятся под её защитой. Косички в волосах напоминают о себе лишь заходящими переносицу прядями, а характерное ему небрежное изящество потеряно в замятинах на явно не первой свежести футболке Донхёка, растянутой настолько, что она висит даже на чужих широких ключицах. Он лишь отдалённо напоминает Марка, который захватил его дыхание ещё в ночном клубе – бесшабашного и нетерпеливого, с горящим дыханием и взглядом, безумно ступающим в очередное приключение и надеясь, вероятно, что оно закончится так же быстро, как началось. Сейчас же его щетина выдаёт накопленную усталость, добровольно перенятую им из рук самого Донхёка; глаза несут не столько тайн, сколько вопросов, которые он боится задать, по видимому, даже самому себе; а руки, отпечатавшие на теле Донхёка не один десяток нежных воспоминаний, бессильно обхватывают собственную грудь, признавая, что где-то там, внутри, они – тоже – спрятали что-то стоящее защиты. «Как же ты поступишь со мной, в таком случае?» – не выдерживает Донхёк, заглядевшись на нового Марка, что вызывает в нём не только знакомую с первой встречи жажду, но порой и желание оторвать что-то от самого себя и вручить прямо в руки. Марк смотрит в ответ, но не сразу решается что-либо сказать. Он успевает сменить позу, убрать чёлку подальше от глаз и дерганно постучать пальцами по столу. Не отрывая от Донхёка взгляда, он снова придвигает к нему тарелку, намекая вернуться к еде, а затем и сам хватается за одну из коробок. «Если честно, – деловито начинает он, беря в руку палочки – Я рассказал тебе о своём слезливом прошлом, чтобы ты сам принял решение. За нас обоих, – от удивления Донхёк широко раскрывает рот, но не успевает вставить и слова – Я думал об этом вчера, и на парковке. И по дороге к тебе домой, пока ты старательно увлажнял мою куртку соплями, и ночью, пока ты спал и мило пускал слюни в собственную подушку. – он ухмыляется недовольству парня, с удовольствием принимаясь за его лапшу – Не возмущайся, ангел, я претерпел достаточно головной боли за сегодня. Так вот. – пока его рот занят пережевыванием, глаза Марка снова приобретают серьёзный вид – Очевидно, что ты больше меня знаешь о... чувствах и... отношениях. О том, кто подходит друг другу, а кто безнадёжен.» Он вдруг делает паузу, и пока Донхёк успевает припомнить заброшенный им шар мятой одежды в шкафу, бесстыдно перекинутую на Джено работу в его пыльном офисе и даже гору грязного белья в углу ванной, среди которого давно затерялась явно не одна пара белья Марка, тот – предвосхищая жест неловким почесыванием носа – тянет к нему свою руку. Пальцы Донхёк тянет навстречу инстинктивно, будто спеша утешить огорченное дитя, и только переплетя их с чужими, вдруг понимает, что они – они – промахнувшиеся и потерянные – каждый на своей карте – неудачные любовники, в шаге от, как он считал финального прощания, они – необъяснимо держатся за руки. «Что ты... пытаешься сказать?» «Ты кажешься мне... шансом. Попробовать что-то, что я не пробовал прежде. Но я не хочу делать это за твой счёт. Если ты решишь, что риск того не стоит – я пойму. Я знаю, что далёк от идеала, до ангелов мне и подавно не дотянуть. Марк снова улыбается, не ухмыляясь, а смущенно, не решаясь сопровождать серьёзные слова излишне серьёзным выражением, и сильнее сжимает его руку – «Но... Если ты, конечно, захочешь, мы могли бы попытаться... создать новые правила. Правила, которые не приносили бы тебе слез, не вынуждали бы играть в молчанку, а меня гадать, что послужило этому причиной. Может ты и вовсе не захочешь правил, может быть ты захочешь полной свободы действий, я не знаю, но... Я готов тебе довериться. И понять, чего хочешь ты сам.»