Морская болезнь

***

Слёзы не оставляют Донхёка всю дорогу домой – к себе домой, потому как ехать к Марку он отказывается наотрез, боится оступиться и попасть в уже знакомый плен безрассудных импульсов. Неуклонная твердость, однако, не останавливает его тягу растянуть время рядом с Марком до невозможности: вцепившись в рукав чужой куртки, он не находит сил его отпустить. Ни в машине, ни поднимаясь на нужный этаж, ни по пути в собственную спальню, когда Марк с трудом делает всё, чтобы избавить его от верхней одежды и довести до кровати. «Тебе нужно раздеться, – голос Марка ватно колыхается, словно звучит через толщу воды; словно он на поверхности, в то время как сам Донхёк идёт на дно – Ты слышишь? Разденься и ложись. Я принесу что-нибудь попить.» Донхёк гримасничает самой мысли о необходимости двигаться, чувствует, как его измотанные мышцы отпускают последние капли напряжения и растекаются апатией – «Не могу. Я– Останусь так. Марк, я… Извини, что я…–» Слов, чтобы дополнить непроизвольный поток его сожалений не находится. Он слышит как Марк вздыхает – устало, вынужденный мириться с его ребяческими капризами, или же неодобрительно, угадывать Донхёк не решается – и начинает снимать его одежду сам. «Тогда помолчи. – выдыхает Марк едва слышно и толкает парня к кровати – Сядь.» Когда на нем не остаётся ничего, кроме одолженной у Джено футболки, Донхёк послушно забирается под одеяло. С хмурым в задумчивости лицом, Марк включает прикроватную лампу, аккуратно складывает его одежду и вместе с ней уходит, обещая принести стакан воды. Его отсутствие жжёт глаза Донхёка лишь сильнее, и он даже не пытается сдержать очередной жалкий всхлип, упрямо рвущийся наружу. Одеяло собирает солёные капли, но не спасает горло от болезненных спазмов, поэтому он старается дышать глубже и не позволять глазам закрыться, ищет исцеления от подчинившего его вдруг исступления. В машине Марк спрашивал его, снова и снова, что стало причиной его слёз. Была ли это давно утомившая его работа, ссора с Джено или же очередная глупая, но сыгравшая на последних нервах мелочь. Донхёк лишь беспомощно тряс головой и заходился новым прерывистым вздохом, сжимал чужую руку сильнее, избегая при этом смотреть парню в лицо. Когда же он оказался неспособным выйти из машины без Марка, причина его эмоционального перебоя стала очевидна обоим – он рвался из квартиры Джено, чтобы побыть один, но выдержать то самое одиночество был совсем не в состоянии. Как только Марк возвращается, он ненадолго замирает в проходе, осматривает Донхёка и его застывшие глаза, мокрые щеки и покрасневший от трения нос. Парень и сам выглядит не менее растерянным: в расстёгнутой лишь наполовину куртке и с потерявшими всякий вид волосами, он держится за стакан как за путеводитель, словно он подскажет ему нужный курс, примется думать за них обоих и избавит от гнетущей неясности. Отвлекаясь от изучения причины всех его беспокойных мыслей, Донхёк вдруг замечает через окно давно заполонившую всё темноту, вспоминает об обещании данном другу и, опомнившись, подрывается его выполнить. «Черт, – он шмыгает носом и начинает судорожно прощупывать кровать в поиске телефона – Джено. Я обещал ему написать. Где… Куда я мог деть телефон? Он не ляжет спать, пока я не–» «Джено звонил с минуту назад, – Марк подходит к его прикроватной тумбочке и ставит на неё стакан, одновременно выуживая телефон из заднего кармана штанов – Я взял трубку. Сказал, что подвез тебя. Уже поздно, так что… Думаю, он лег спать.» «Он не злился?» – чувство вины, не только перед Марком, но и перед Джено ложится на его грудь, и от этой тяжести Донхёк снова опускается на подушки. «На тебя – нет, – отвечает Марк уклончиво, садясь у спинки кровати – Я объяснил, что ты… не очень хорошо себя чувствуешь. Он ответил, что это я довёл тебя до такого. Спорить я не стал.» Не говоря ни слова вслух, они, наконец, смотрят друг другу в глаза, и оба признают, что их последнему разговору не было суждено стать последним: Донхёк, пересиленный демонами, которых он наивно надеялся превозмочь в гордом одиночестве, не смог и шага сделать в сторону желанного безболезненного будущего; а Марк, не сумевший смириться с, казалось бы, очевидными причинами их прощания, остался ждать очередной развязки – не подозревая даже, что эта развязка припрятывала лишь больше новых узлов с каждым жалостливым всхлипом Донхёка, безжалостно разрывающим тишину. «Ты… уходишь?» – решается проронить давящий на язык вопрос Донхёк, опуская взгляд на чужую куртку.  Он силится не выдать любопытство за мольбу, но Марк слишком долго слушал его плач и сейчас – знает голос парня наизусть.  «Если ты хочешь, чтобы я остался, то должен сам меня об этом попросить.»  В его тоне нет ни капли самолюбивого заигрывания, часто всплывающего на поверхность в ответ на чужие неловкие, смущённые просьбы; нет ни капли флирта, который выводил Донхёка из себя каждый раз, когда он хотел быть воспринятым всерьез; Марк смотрит на него без сторонних намёков, но с призывом, возлагая волнующее их обоих решение на его плечи. Уйти или остаться. «Я не хочу просить о том, чего не захочешь ты сам, – признается Донхёк, нервно теребя одеяло – После того, что я устроил… Кто угодно предпочёл бы уйти и больше никогда меня не видеть.» Марк фыркает, но явно не от смеха, а недовольства – «Думаешь, я несколько часов ждал тебя на той дурацкой парковке, чтобы подвезти домой, показательно хлопнуть дверью в лицо и уехать? Я что, так сильно похож на умалишённого?» «Немного, – решает увильнуть Донхёк – Сейчас твоя причёска отдает неудачным научным экспериментом.» Не обнаружив в его шутке юмора, Марк фальшиво улыбается и начинает показательно застёгивать куртку – «Ну вот и поговорили. Спокойной ночи, Донхёк. Было приятно познакомиться.» Пальцы Донхёка мгновенно хватаются за уже знакомый рукав – «Прости, извини, – молит он шёпотом, зажмуривая глаза, чтобы не видеть, как парень уходит – Я не хочу, чтобы ты уходил. Ни сейчас, ни… вообще. Но я не хочу менять своего решения, тоже. Я для тебя не подхожу, и мне нужно просто, – он чувствует, как к его закрытым векам подкатывают новые слёзы, и проглатывает последние слова вместе с ними – С этим смириться.» «Так Джено был прав? Ты и правда поэтому трясся в истерике три часа подряд? – искренне удивленный, Марк даже не удосуживается лишить своё саркастическое разоблачение издёвки – Выставил меня за дверь, а сам не рад? Я голову сломал над тем, почему ты не сказал мне обо всём прямо и сразу. Почему несколько дней откладывал разговор двух минут. Выходит, ты просто боялся, что он вообще случится?» Донхёк открывает глаза и быстро моргает, смущённый его открытием – «Я много чего боялся. Но это всё не имеет значения, верно? У этой проблемы нет решения, которое устроило бы обоих.» Парень вздыхает и снова хватается за замок куртки, заставляя Донхёка рефлекторно вздрогнуть – «Я хочу её снять, – успокаивает тут же Марк, замечая чужую панику – Мне не хватит сил куда-либо ехать, так что переночую здесь, если ты не против.» В ответ Донхёк хлюпает носом и кивает, отодвигаясь дальше и освобождая половину кровати –  «Ляжешь… здесь? Я не хотел бы быть один. Этой ночью.»

***

  Согретый теплым душем и пахнущий самим Донхёком, Марк присоединяется к нему спустя пятнадцать минут. Ложится рядом, но его не касаясь, и в сравнении с их привычной рутиной делить постель – это расстояние кажется Донхёку необъятным. «Ты очень громко сопишь. Уверен, что тебе не нужен горячий душ?» Вопрос Марка снова застаёт парня врасплох, и он даже не знает, смеяться ли ему над комичностью сказанного, или умилиться чужой неуместной заботе. «Уверен, – выдыхает он с тайной ухмылкой и переворачивается на другой бок – У меня точно нет на это сил.» «Я же говорил, что могу помо–» «На это у меня сил ещё меньше. Я в порядке, Марк. По крайней мере, физически.» Прижав к ключицам край тщательно разделенного пополам одеяла – чтобы не думать о том, куда могут потянуться его руки – Донхёк выравнивает дыхание, стремится соблюдать хрупкую тишину и успокоить волнения Марка – дать парню заснуть как можно быстрее.  Сам он сна, предсказуемо, даже не ждёт: в страхе, что закроет глаза и откроет их уже в полном одиночестве, парень смыкает веки, только чтобы дать усталым зрачкам передохнуть, но каждый раз открывает их снова, чтобы еще старательней вглядеться в очертания чужого лица.  Но он слишком ярко чувствует тепло, исходящее от его бледной кожи; слишком отчётливо слышит, как в неровном ритме опускается и поднимается грудная клетка; по трепету едва видимых в полупрозрачном сумраке ресниц угадывает, что Марк не спит, и даёт своему любопытству последний шанс на выстрел. «Почему ты всё ещё был там? – шепчет, не решаясь дать глупому вопросу голос – Почему не уехал?» В ожидании разгадки, Донхёк жадно вслушивается в собственное эхо; веки Марка начинают двигаться быстрее, с лёгкостью выдавая его мыслительный процесс, руки спешат спрятаться за кромкой одеяла, а лёгкие наполниться новым потоком воздуха. Когда чужие мысли наконец замедляются – сопровождаясь видимым нелёгким выдохом – Донхёк закусывает губу. «Я… подозревал, что между вами с Джено что-то есть.»  Он шутит надо мной, – думает Донхёк, пока каждая клетка его тела переходит в состояние ступора. Парень не находит терпения дать мыслям оформиться или привести к каким-либо выводам; объяснений он ожидает от самого Марка – и немедленно. «Ч-Что? С чего ты это взял? И как– Как это всё вообще связано?» – он привстает на один локоть и говорит уже в полный голос, совершенно не стесняясь нарушить чужой покой. Марк трёт лицо одной рукой, не скрывая, что признание стоит ему огромных усилий. «Я просто… предположил. Мне показалось, что тебе было бы неловко говорить об этом напрямую. Что ты, ну, знаешь. Спал со мной, в то время как у тебя завязывалось что-то серьезное с… ним. Поэтому, возможно, и выдумал все эти отговорки.» В то время, как Донхёк снова теряет дар речи, Марк демонстративно зевает и делает вид, что их разговор резко перестал быть ему интересен: приподнимается, чтобы повернуться к нему спиной, но парень не позволяет этому случиться – его рука сама хватается за чужое бедро и тянет на себя, так, что он перекатывается в центр кровати. «Отговорки? – его широко раскрытые от удивления глаза, впервые смотрящие на Донхёка с испугом и сверху вниз, злят парня только сильнее – По-твоему всё, что я с таким трудом выдавливал из себя там, на парковке – это… отговорки?» «Эм… – Марк растерянно поднимает руки, словно под прицелом чужого внезапного гнева, и мотает головой – Н-Нет? После разговора с Джено я понял, что это не так. Что вы не из-за меня ссорились, что вы вообще не ссорились. С ним.» Донхёк немного остывает, кивает и вздыхает. Он снова ложится на один локоть, чтобы создать между ними немного пространства, но при этом не упускать Марка из виду. «Допустим, – он хмурится – Но этот разговор случился позже, он не объясняет, почему ты был там. Ты решил, что между нами что-то есть и остался для… чего?» Марк роняет ладони себе на грудь, и смотрит уже не на Донхёка, а вверх, взглядом выискивая невидимых мух на потолке. Его лицо источает внутреннее бессилие, будто он и сам хотел бы знать ответ на вопрос, который задали ему; Донхёк пользуется шансом ещё раз разглядеть его выражение: нетипично состредоточенное и боязливое, с прокравшимися в уголки рта нервными складками и непослушной прядью, спадающей на глаза. «Не знаю, – признается Марк наконец, не выдержав напряженной тишины – Ждал, наверное. Ждал, пока пойму, что мне стоит делать. Я ведь тоже был в таких сценариях. И они всегда повторяются, как ты и сказал.» Он звучит тоскливо, почти меланхолично, и у уже смирившегося с его непредсказуемостью Донхёка любопытство воспаляется лишь сильнее – «В сценариях где… – закусив губу, парень наконец решается потянутся к злополучной пряди и убрать её с чужого лба – Такие, как я, порывают интрижки с тобой ради… чего-то серьёзного?» Он совсем не ожидает, что Марк вдруг повернёт к нему голову; что вдруг улыбнётся – улыбкой не радостной, но делающей его более похожим на привычного себя; что под чужим пристальным вниманием сердце Донхёка вновь пропустит удар – упрямо нарушая самое главное правило – ни в коем случае не терять контроль. «В тех сценариях еще не было таких, как ты, – выдыхает Марк, мимолётно останавливая взгляд на его губах – Но… да. Что-то вроде того. В сценариях, где люди делают выбор. Который мне никогда не удаётся понять.» Не в силах сдержать ни своё смущение, ни замешательство, Донхёк опускает лицо на подушку, пряча в ней лёгкий румянец. Он закрывает глаза на секунду, и чувствует, как Марк меняет позу, а когда открывает – находит того лежащим на боку, а их лица – заметно ближе, напротив друг друга. Марк молча смотрит на него с минуту, не притрагиваясь, но ощутимо – словно лёгкий бриз, он касается его век, щек и подбородка; по протоптанным им прежде тропинкам проходит сквозь ресницы и веснушки; каждой давно выученной родинке посвящает отдельный миг. Мысль о том, что это происходит, вероятно, в последний раз – оседает неприятным налётом на языке Донхёка – безвредным, но горьким. Он болезненно кусает щеку изнутри, чтобы продолжить. «Я был уверен, что с тобой вряд-ли случалось что-то подобное, – чтобы сделать свою маску хладнокровия убедительней, парень легкосердечно пожимает плечами – Что ты всегда сам разрываешь связи, которые могут зайти слишком далеко.» В ответ на его слова Марк ухмыляется и качает головой – «Это случалось не так часто, как может показаться. Я не романтик, но тоже склонен к привязанностям – мне не приносит удовольствие отпускать тех, кого я выбрал сам. – он снова всматривается в лицо Донхёка –  изучающе, печально – Тех, чьи родинки я давно сосчитал и положил на карту, чьё тело играет под моими пальцами, как отлаженный инструмент.» «Ты… – Донхёк морщится – не знает, чувствовать ли ему отвращение к примитивному и откровенно честолюбивому отношению, или же поражаться тому, что Марк вообще способен проявлять пристрастие – Не удивительно, что ты не понимаешь их выбор. Каждый рано или поздно захотел бы стать большим, чем твой… инструмент.»  Марк фыркает в привычной ему манере: оскорбленный чужими доводами и уверенный в своей правоте – «Большим? Стало быть того, что я делал, скажем, для тебя – было недостаточно? Я думал, что удобство – это то, что и держит людей вместе, но–» «Но это не так, – вздыхает Донхёк, в отчаянии взъерошивая собственные волосы – Удобство – это не о… не о чувствах, – выдавливает и слышит, как Марк усмехается – Нет, правда. Послушай. Он касается чужого подбородка, чтобы удостовериться, что Марк смотрит ему прямо в глаза; когда парень кивает, сглатывая, Донхёк продолжает тянуть за нить собственных спутанных мыслей – «На мой выбор повлияло не то, что было между нами. И в спальне и на танцполе ты – неподражаем, – парень улыбается и не упускает проблеск развеселенной гордости, что касается чужого взгляда – Но всё это не восполнит чувства, когда... – он переводит пустующий взгляд на смятые от их ворочанья простыни, позволяя собственным воспоминаниям говорить за него – Когда ты видишь кого-то, и не можешь остановить то тепло, что давит на рёбра. Когда, находясь с ним одной комнате, твои глаза сами цепляются за знакомого цвета футболку, а ты даже не пытаешься их остановить. Когда ты все чаще замечаешь, что не можешь не думать о нём, и начинаешь оставлять глупые, ничего не значащие сообщения просто, чтобы получить ответ. Когда ты вдруг понимаешь, что сам себе не принадлежишь, но это тебя не пугает. Ведь ты знаешь – на другом конце города есть кто-то, кто принадлежит себе ещё меньше, потому что он выбрал принадлежать тебе – и мыслями, и телом. Его раздражённое плачем горло саднит от сбитого дыхания, и он выжимает из лёгких последние остатки воздуха, чтобы наконец встретить чужой взгляд своим – «И этот выбор – самый опасный из всех, что можно сделать. Но ничто другое с этим не сравнится – знать, что вы... принадлежите друг другу.»