Обесцвеченный

      Цвета выжигают ему глазницы, пульсируют на кончиках пальцев волнением, и он хочет — тянуться, тянуться, двигаться в их направлении, чтобы потом увянуть.       Келус не знает, чего он ждал.       Должно быть, он просто трудный для всех ребенок.       Сколько тебе лет, Келус?       Голос Сампо далек.       Лет?       Неясная боль скапливается в груди, под диафрагмой холодно, и его сердце вздрагивает, натягивая резко нить.       Он знал с самого начала: не хотел говорить вслух, не желал думать, что это — правда.       С чего он решил, что знает этого человека?       Они виделись пару раз.       -Эй, мой друг...       Келус не слушает, в его ушах вата, изображение размыто перед глазами, вырезанными из света концентрированного, содранного с небес.       Почему? Почему он думал, что Сампо ему кто-то, если они — никто?       Синий. Мутный синий ползет пятном между мебелью, заляпывая стол и шкаф.       Обманщик. Коски говорит ему правду в лицо, оправдываясь скукой, оправдываясь тем, что было невесело — и что-то скручивается у Келуса в горле.       Он вспоминает как собирал с Пелой чье-то произведение из множеств разбитых деталей, нечто, созданное с желанием сотворить, с чьей-то душой внутри сверкающих шестеренок.       Разобрать чужой труд и продать его — это весело?       Келус смотрит на Сампо.       Синий, не как небеса, как далекая глубина океаническая, погребенная в тишине, прессованная давлением и смещением резких температур.       Коски смеется неловко, не чувствуя ни вины, ни жалости, ни сожаления. Не способный сорвать улыбку с лица, не способный перестать быть клоуном.       Он выглядит больным.       Его руки смыкаются в знакомом жесте — ладоней, трущихся друг о друга, — в описании своей жадности, двуличности и жестокости.       Сампо жесток.       -Как насчет сделки?       Синий — это инверсия желтого, прямое доказательство их несоответствия, и это гложит.       Келус поднимает глаза.       Как много Сампо думает о нем? В глазах Коски, его, видимо, можно продать и купить, обменять, забыть и использовать.       -Нет.       Его голос не дрожит, но холод становится почти ощутимым, когда Сампо ему улыбается.       Он назвался Дядюшкой Мерзляком, но это не правда. Его ледяной разум сверлит в Келусе дыры, тащит осколками на дно Небытия, жутким безразличием прячется за ветреным удовольствием.       Келус отворачивается, цепляется пальцами за телефон, чтобы написать Пеле.       Пела тоже синяя — но по другому, как чернила, невысохшие на бумаге, и целебный отвар Подземья. Она тоже Небытие — но где-то внутри ее чувств, скрытых радостью фанфиков «Приключений».       Она не лжет, когда хочет его использовать.       Пела просит лишь подождать, но, когда Келус поднимает взгляд, Сампо нет.       Он усмехается, и что-то внутри расслабляется облегченно, потому что сбежавшего Коски поймать невозможно.       Но это нечестно.       Они были никем: не друзьями, не знакомыми, не врагами. Почему он радуется тому, что человек, обесценивший его старания и низведший искусство с историей места, в котором жил, избежал своего наказания?       Ему хочется вырвать из головы это мерзкое иллюзорное чувство доверия. Оно ранит до крови, иррациональное и бездушное.       Келус читает записку, оставленную в музее, и встречает Сампо, изображающего шута-экскурсовода. Синий теперь льется бессмысленно по его предплечьям.       Это нечестно.       Келус запирается в кабинете, чтобы не строить из себя идиота.