Overlord

      Август 30, 1939.       Италия.       Это спокойное утро оповещает о том, что совсем скоро жизнь перестанет быть столь лёгкой. Мы забудем, что такое спокойствие, а мечты, которые хотели исполнить, убьют нас вместе с нашими душами. Пахнет порохом, что совсем скоро осядет на нашей плоти. Она будет медленно гореть во дворе, а они — смотреть и радоваться, потому что уничтожают то, что считают мусором в их придуманном мире вуали и лжи, который они пытаются посадить в наши головы. Но мы — люди, что хотят лишь жить, а не выживать. Как же смешно, что через пару дней слово «выживать» будет таким любимым, потому что вряд ли мы когда-то вернёмся к нормальной жизни…       Падение духа — это первое, что говорит о смерти души, которая хочет жить в вольном мире любви и счастья. Когда человек бросает свои цели, опускает руки, он умирает от бездействия, потому что ему не за что бороться, даже за свою душу, потому что она была убита теми, кто ненавидит людей.       — Ещё немного, и ты закончишь первый курс в медицинском университете, поэтому мы приготовили тебе сюрприз, — симпатичный омега, накрывая на стол и приглашая семью за обед, всё никак не может насмотреться на своего сына, который успешно заканчивает первый год учёбы.       — Да, папа, — его кожа белее полотна, а губы, как кристалл, с которого хочется пить воду, но уста его всё равно будут свежее.       — Хирургия — это полная отдача себя людям. Я верю в тебя. Ты пойдешь по стопам своего отца, верно, сынок? — отец мажет багет маслом, всё наблюдает за своим супругом, который возится на кухне.       — Расскажешь что-нибудь? Из своего опыта, — с большим интересом спрашивает он. Это традиция. Когда семья садится за стол обедать, отец рассказывает истории из своей медицинской жизни, как он спасал людей, что по сей день благодарны ему всем сердцем.       — Это был страшный 1914, я тогда молод был, именно там и папу твоего встретил. Вы это уже слышали миллион раз, дети мои, но я не перестану от любви и восхищения говорить и напоминать об этом: меня привезли в лазарет, где было много раненых, я тогда подошёл к нему и удивился не тому, что его тело было растерзано пулями, а его красоте. Тогда мне захотелось сделать всё, чтобы спасти его. Я был готов положить плоть свою под пулями, которые летали над лазаретом, только бы спасти его чистую душу, — он рассказывает это, как будто льёт со своих уст сладкий водопад мёда. Супругу до бесконечности приятно. Тот берёт его за руку и целует, а омега нежно улыбается и касается губ губами, на что старший альфа глаза закрывает и кривит лицо, а старший омега восхищается, потому что тоже хочет любить…       Остальные пятеро деток, которые ещё очень маленькие, смеются, на что старший брат альфа закрывает им глаза. Так тепло. Этот уют навсегда останется в груди каждого из нас, потому что совсем скоро близится буря, что поглотит наши страхи, а души наполнит смертью, чернотой и ложью.       — Я шёл по трупам, подходил к каждому, чтобы убедиться, есть ли живые. Кого-то удавалось спасти, а кого-то, кто ещё дышал, я пытался донести к лазарету, но не успевал, ранения были серьёзные, поэтому они на моей спине истекали кровью. Это было страшное время, когда медицина ещё не доросла до такого уровня, как сейчас. Но мы делали всё, чтобы спасти человека. Мы ходили с синяками под глазами, но радовались, что спасли трёх из ста, ведь трое — это тоже много, они уже живы, значит хорошо, — отец видит в глазах сына-омеги искры, мечты, желание быть таким, как он.       — Я пока учусь хирургии на животных, но хотелось бы хоть разок спасти жизнь человеку. Это — моё желание, пусть и звучит эгоистично. Ведь лучше, чтобы люди не были в такой ситуации, но без этого никак, верно, отец? — его альтруизм как божьи руки, которые обнимают мир, а там, где оказались щели, начинаются войны… Там, где не давали шкуры доброты вождям.       — Это будет совсем скоро, мой малыш, но пока учись! — отец обнял сына, который с новыми мечтами жить начал, правда, совсем скоро эти мечты похоронят вместе с ним фанатики лучшей жизни.       — Я обещаю, если мне придётся, я и вас спасу. Под пулями буду бегать, но вас спасу, — он сильно сентиментальный, но духом силён. Его энергии будет достаточно, чтобы захватить мир добротой.       — Хорошо, сынок, — альфа обнимает своего сына, но смотрит с такой болью на супруга, который понимает, что война близко…

* * *

      Август 31, 1939.       На площади собралось довольно много людей, потому что псевдореволюционеры несут чушь, которая не может вложиться в наши головы. Мы все хорошо знаем, что это ложь, ведь их этот акцент, он — совершенно не наш — вражеский…       — Мы должны пойти на их территории! Пока они не пошли на наши! Пусть мы — маленькие люди, но можем сотворить большие дела! Берите оружие и идите на территории наших врагов! Мы хотим эту войну с ними! Мы пойдем войной на них! — во всё горло кричит какой-то «чужак», что переоделся в чью-то одежду и делает вид, что он нашей национальности, чтобы спровоцировать врагов и пойти войной первыми. Это лишь повод. Бред, на который способны только бездушные.       — Это ложь, — тихо шепчет альфа и идёт к семье домой, думая о том, что через пару часов что-то случится. Это не просто так. Их «чужой» акцент — это повод, чтобы начать войну.       В городе атмосфера пугающая, тёмная. Последняя?.. Потому что это воздух, которым мы дышим в последний раз — воздух своей вольной страны. Не утопленной крови, не уничтоженной. Люди в последний раз узнают, что такое мир, тишина и любовь? Люди последний раз живут, потому что завтра они будут выживать. И мечтать о том «завтра», которое может не наступить…       А завтра будет? Будет, но не для нас, а для тех, кто познает злость в собственных шкурах доброты, давая мир тем, кто жил в счастье и красе. Они хотят экспансии? В этом мире только одна экспансия — на кладбище, но не от последствий войны, а от прекрасно прожитого времени… А сегодня мы дышим последний день этим воздухом вольности и мира, счастья и добра, которые завуалированы в душевной теплоте злого дьявола. А счастье будет? Будет, когда познают любовь к врагу своему, а тот погибнет за связь с низшим сортом человечества.       Им нужно переделать систему деления мира заново, потому что они считают, что всё, что лежит на планете — их. А люди, которые верят в Бога, приговорены к уничтожению, потому что верить нужно только в одного Бога этого мира — вождя, который решает, кому сегодня жить, а кому завтра познать вкус земли и пули в голове. Он решает, кому — жить, а кому — умирать, кому — воевать, а кому — верить и молиться ему, вождю. Фюрер Ким Намджун, который хочет не только экспансионизма, но и уничтожения тех, кого считает ненужными животными в его «Чужом мире». Он будет делать всё, чтобы молились на него, читая Библию «Моя борьба». И думали только о том, как расшириться.

* * *

      Вечереет… Уже холодный пот горит и стекает со лба людей, когда они ложатся спать, потому что они не знают, будет ли завтра? А оно будет… Тяжёлое, плохое, страшное и жестокое. Будет. А пока сегодня: вечернее тепло, которое подаёт доброту нашим сердцам, ветер, вздыхающий с деревьев, и его листья, изящно опадающие и укрываемые осенним ковром на земле, которая вот-вот умоется кровью. А когда? Возможно, завтра…       — Как дети, моя любовь? — он неохотно смотрит ему в глаза, хотя и знает, что в последний раз… Но всё же созерцает, в самую душу, в самое сердце, которое хочет тепла, добра и мира.       — Спят, — он тихо шепчет, дышит своей любви в шею, что пахнет страстью, теплом и чем-то родным. Как он неохотно отпускает его. Он мечтает держаться за него до последнего, пока смерть не разлучит их.       — Насколько все плохо? — человек с такими слезами смотрит на свою любовь, которая когда-то в точно такой же момент, что их ждет завтра, спасла его, жертвуя собой…       — Настолько, что лучше сейчас не спать и смотреть на то, как дышат наши с тобой дети, слушать, как дышим мы, — обнимая, говорит мужчина. Чтобы не пустить слёз, он кусает свои щёки, а чтобы не закричать, обнимает свою любовь. И любимо смотрит на детей, которые мирно и тихо спят... в последний раз?       — А завтра будет?       — Будет… Только совсем другое. Такое, какое нам не понравится. И в котором мы умрём.

* * *

      Слеза гаснет, когда взрываются дома, жизнь спит, когда льётся кровь, а жестокость растёт, когда улыбаются из-за убийств. Слеза падает, когда сжигают твой город, слеза высыхает, когда умирает твоя душа. Мир красный, в крови, в криках. А что мы слышим сейчас? Смерть, крики душ их и жестокость с их уст.       Вчера мы уснули в страхе, хоть и не знали, что нас ждёт сегодня… Вчера мы уснули людьми, а сегодня, по их логике, зверьми, которые не должны жить на этой земле, потому что мы — никто. Мы не их крови, поэтому мы и не заслуживаем дышать этим злым духом доброты. Вчера мы уснули в мире, любимыми и родными, а сегодня — мёртвыми…       — Спрячь детей в погреб под полом, быстро! Я посмотрю, что происходит, — хоть он и прекрасно знает, что происходит, уходит посмотреть — познать смерть.       — Вернёшься? — любовь его плачет, боится, прячет детей в погреб под полом, где сохраняется консервация.       — Доверься, — тот с такой болью это произносит…       За ним ушёл и старший сын-альфа, который взял из собой ружьё, потому что по улице начали стрелять враги и сжигать всё вокруг. Папа спрятал детей и тоже вышел, он не может прятаться, когда умирают люди, ему самое главное — спасти детей.       Вот же и это «завтра». Какое оно? Ещё хуже, чем предполагалось. Жестокое, зверское, убийственное, ужасное, страшное. Оно не наступило, только выпало кровавой грязью для демонов, которые бегают и режут своими хвостами божьих детей. Оно не наступило… Оно нас убило.       В это «завтра» наступила война, которая поделит людей на «наших» и «тех, кого нужно убить». А те, кто останется, отправятся в вечное рабство, чтобы служить самому главному — Дьяволу, который возвеличил себя в этом мире. Ведь только он должен править, потому что он схватил Бога за бороду и командует, убивая тех, кто молится Господу, а не ему. Убивая тех, кто держит в руках Библию, а не его «Майн Кампф».       Пахнет кровью… Она всё ближе и ближе. Это значит, что и их очередь придёт… Совсем скоро. Криков всё больше, жестокости, ненависти с их уст. Омега вернулся к детям, так и не догнав своего альфу и старшего сына. Он обнял всех шестерых детишек, где старший из них всех Тэхён. Слёзы капают им на лбы, а они — маленькие, любимые, думают, что всё хорошо… Вот только Тэхён, взрослый, понимает, что это — ложь.       — Почему «чужие» хотят, чтобы мы умерли? — его губы трясутся от страха. Руки, ноги — от холода в помещении. Он прижимает к себе маленьких братьев, вытирает папины слёзы и мечтает увидеть отца, который скажет, что всё в порядке.       — Тэхён… — омега не хочет говорить об этом, он хочет услышать, как дышат его дети, как дышит он сам…       — Пап! — Тэхён хватается за его рукав и молит о спасении, он смотрит с кровавыми глазами и мечтает, чтобы они выжили.       Уже раннее утро. В это время они семьёй сидят за обеденным столом и завтракают вкуснейшей трапезой. Но этого не будет ни сегодня, ни завтра… Сейчас в их костях — холод, в зубах — страх, а в сердце — сильная боль. От понимания, что это конец. Счастливая жизнь окончена, потому что «чужим» захотелось переделить мир по-своему.       — Слышишь, как дышат твои братья? А как я? Тэхён, ты же не боишься, верно? Ты смелый у меня… Помнишь, я обещал, что поеду с тобой в твой университет завтра? — омега пытается перевести тему, чтобы отвлечь сына от громких взрывов, криков людей и выстрелов.       — Завтра не будет… Я боюсь не за себя, я боюсь потерять вас, — Тэхён падает на грудь омеги, который гладит его по голове и рыдает. Маленькие дети спят, а Тэхён смело смотрит в отверстия над головой, из которых видно, как зашёл отец и брат. Улыбается, потому что сильно любит их.       — Сиди тут с братьями, я сейчас вернусь. Только узнаю, что делать дальше, жди, — омега обнял всех детишек, поцеловал Тэхёна в лоб и по деревянной лестнице поднялся из сырого холодного погреба, который напоминает гроб. Тот спешит к своему альфе, который точно знает, что делать.       — Сынок! — омега в слезах обнимает своего сына, который немного ранен в зоне плеча, смело обнимает папу.       — Любовь моя, я же сказал, чтобы ты спрятался! Они близко, не издавайте звуков, я скажу, что я сам тут живу с Каином, — альфа отправляет своего омегу обратно, но в дом уже заходит толпа солдатов в чёрном, которые похотливыми взглядами жёсткости мечтают об убийстве.       — Да сколько же вас тут таких, не наших, мать вашу! — произносит какой-то солдат, что недовольно подымает своё оружие и целится в омегу. Выстрел…       Вот оно, это завтра. Когда у тебя забирают всё… Каково это? Прочитайте в моих мыслях.       Второй выстрел был из рук старшего сына-альфы, он не простит этим ублюдкам смерть своего папы. Он ранил солдата, но поплатился жизнью. Один альфа, который сидит на полу и держит в руках своего омегу, рыдает… Кровь с его лица вытирает, пытается не смотреть на его изуродованное лицо, но хочет… Потому что последний раз смотрит в его красивые голубые глаза, которые достались их сыну-омеге — Тэхёну.       — На двоих меньше, остался только ты, — тот наводит автомат на альфу, убитого горем, держит в руках свою любовь и с такой ненавистью смотрит им в глаза. Он срывается, берёт из рук погибшего своего сына пистолет и стреляет в голову тому, кто убил любовь его, а потом и сына… Он довольно смотрит в его сдыхающие глаза, но за это он поплатился жизнью, но не жалеет, потому что убил того, кто забрал его любовь…       Вот оно, это «завтра». Каково это? Прочитайте в глазах того, кто только что обнимал своих детей под полом…       Тэхён смотрит сквозь щели и видит, как лежат его папа, истекая кровью, отец, который погиб с улыбкой на лице, и брат-альфа. Тэхён сдерживает свои слёзы. На него сквозь эти щели капает кровь, он крепко сжимает ладонью свой рот, чтобы не издать звуков и не привлечь внимание убийц. Ему нужно спасти своих братиков, ему нужно спасти себя.       — Отец? — произносит сонно малыш, что видит сквозь щели своего отца, а потом и брата, который с открытым глазом глядит на него через отверстие, истекая кровью.       — Шшш, — Тэхён закрывает малыша, приобняв его и спрятав глаза младшего в свою грудь, но малыш успел увидеть всё… Начал кричать и плакать. Своей истерикой он разбудил остальных детишек, которые тоже увидели это…       — Попрятали и крыс своих, гады, — человек в чёрном наводит автомат на пол и начинает стрелять, пуская по полу пустые патроны, что мерзко стучат металлом. А в полу осталось много-много дырок, из которых светились окровавленные дети.       Тэхён сжал в своих объятьях братьев, закрыл ослабленной ладонью им рты, чтобы они не кричали, но уже было поздно… С их уст уже никогда не выпадет слово или какой-то звук… Тэхён слышал их последние вдохи… А ведь правду папа говорил, лучше послушать, как они дышат, но Тэхён услышал и увидел, как они умирают.       Тэхён лежит в крови своих маленьких братьев, самому младшему омеге было два, тот его к себе прижимает и плачет, потому что не может ничего сделать, хоть и врач. Тэхён не дышит, когда в помещение заходит какая-то тень, стуча своими тяжёлыми берцами по полу. Тот глядит своим суровым взглядом вниз, наблюдая в прорези, пытаясь найти там ещё хоть одну живую душу, чтобы съесть и её сердце. Тэхён не дышит, смотрит ему в саму гнилую душу, которой нет…       — Вот же! Эти гады посмели убить моего человека? Всех убили? — тот обращается к своим солдатам, которые начинают кланяться ему, и все хором отвечают со страхом «да» — марионетки.       — Бесят, — так равнодушно произносит, доставая из кармана скрученную сигарету, и начинает курить в помещении, смотря на лежавшие, уже не дышащие тела, улыбается. А когда смотрит в дыры, что были проделаны пулями, видит мёртвых детей.       — Отец же говорил молчать, — он садится на колени и глядит в саму щель, встречаясь взглядом с Тэхёном, который задыхается из-за того, что не дышит. Смотрит в его глаза, делая вид, что мёртв, не хлопает глазами, чтобы спастись. Тэхён видит на его втором глазу чёрную повязку, которая прячет пустоту, а сигарету во рту он держит рукой, на которой нет среднего пальца.       — Вот же, какой симпатичный, жаль, что мёртв уже, я бы проигрался с ним, — тот достаёт свой автомат и вставляет дуло в прорезь, улыбаясь, выстреливает пару раз.       Ким Тэхён чувствует, как пули застревают в его бедрах. Чтобы не закричать, через жгучую боль, он своей рукой сильно бьёт себя в уголочек шеи и теряет сознание. Этому его учил отец. Чтобы перекрыть кислород, нужно ударить в уголочек шеи, чтобы хоть чуть-чуть остановить кровотечение.       — Сожгите это всё, здесь сильно пахнет их грязной кровью, которой не место в нашем «Чужом мире», — докуривая свою сигарету, произносит альфа с чёрной повязкой на лице, что прячет отсутствие левого глаза.       — Слушаемся, Генерал Чон Чонгук!       В душе дырявой, наверное, остались пули, которые гниют вместе с мечтами, что ещё немного и реализовались бы, но металл не дал им прохода в этот тёмный мир, где желание — равно экспансии, которая хочет захватить землю для своего торжества.       В душе пустой, где пули только наносят увечья, что намного больнее, чем мучиться от смертельного ранения. Больнее, чем уже лежать мёртвым на руках у родного брата. Больнее, потому что ты жив. Ты смотришь на этот ужас, видишь этот тёмный мир, в котором светлого не осталось, даже солнце начало светить в сторону чужих тебе врагов.       А этим мгновением в глазах темнота, она светит ярким солнцем черноты, потому что не осталось ничего… Ни жизни, хоть и продолжаешь с большой тяжестью дышать, ни любви, хоть и она уже бездыханная лежит у тебя на руках, вся в крови, мёртвая, уже не твоя…       Ким Тэхён теряет сознание, видя в своих глазах кровавое повторение того, что только что произошло, и так до того момента, пока он не умрёт, пока не услышит звук выстрела, звук артиллерии, звук ливня, что прошумит в последний раз.       — Спалите этот город к чертям, здесь пропахло тушами зверей, которым не место жить на этой земле, — Генерал Чон курит сигарету, собранную ему с табака молодым солдатом. Он смотрит на то, как послушные бойцы обливают сухие дома бензином и поджигают их, они мгновением начинают гореть. В глазах ад того, кто его совершил, он любуется, злорадствует, довольствуется.       Трещат дома не от огня, а какого-то счастья. Горит не дерево, а чьи-то тела. Трещит не шифер, а чьи-то кости… Это — не ад, это — реальность. Вот она, сущая, которая хочет жить и дышать нашими телами, нашими жизнями.       — Это называется, господа, стратегия «Выпаленной земли», — генерал бросает окурок себе под ноги и топчет подошвой. Осматривает этот ужас, который сотворил своими же руками, а горит это всё благодаря чужим телам.       Они любовались, до конца наблюдали, пока каждая косточка не превратится в уголёк, чтобы отчитаться вождю, что земля готова к присоединению, а те, кого не должно в этом мире существовать, уничтожены. Ким Тэхён, которому 17 лет, умирает от свечения темноты в свои глаза, от крови, в которой лежит, от крови собственных братьев, которые были убиты на его руках. Парень умирает от опустошения души, потому что душа была его убита, она сейчас лежит мёртвая, вся в крови и пулях на его руках, а над ним горят тела его родителей, которые — есть его сердце. Он умирает от того, что его расчленили и забрали самые важные органы для жизни: сердце и душу. В них были пущены пули, они были опустошены от радости, любви и тепла.       Тэхён ползёт к ковру, лежавшему на консервациях, который не пропускал холод к банкам. Тот с горем отпускает своих братьев, которые уже не дышат, не смотрят, не живут… Тэхён заворачивается в ковёр, чтобы огонь не пустил свои зубы на его тело и не превратил в уголь, но Ким так этого хочет, хочет к своим родным, но какое-то чувство подсказывает, что ему нужно выжить, чтобы остановить это, чтобы спасти людей. Тот прячется в ковре, без сил, без дыхания, без сердца, без души, без жизни засыпает, наверное, вечным сном?       — Прочесать всё и проверить каждый уголёк, каждую часть, зубы, конечности, чтобы они были мертвы! — это Дьявол, что возомнил из себя правителя. Ещё только начало, потому что есть тот, кто управляет им, кто отдаёт такие же приказы, кто сидит где-то и только управляет нитками своих кукол.       — Слушаемся, Генерал Чон Чонгук, — все стали в шеренгу ровно по команде, синхронно поклонились и побежали сквозь дым потухших угольков, которые остались после счастья и добра, что были «до».       — Мир угля вновь встал на колени, а вождь расцветает, захватывает земли и полезный пролетариат. С этого дня только Ким Намджун устанавливает идеологию будущего мира. «Чужого мира», — Генерал Чон снимает со своего лица повязку, которая закрывала дырявый глаз, тот им пытается рассмотреть победу над нынешним миром. Даже сквозь кровавую пустую чёрную дыру он её видит.

* * *

      На следующее утро что-то изменилось? Да. Осталось то самое ничего… Только пустая тушка, которая хочет умереть, но не может, сердца нет, души тоже. То, что было, уже не вернуть, только злиться, как машина и убивать тех, кто это сотворил. Но Тэхён не умеет злиться, он умеет прощать, любить, спасать… Он открыл свои глаза в надежде увидеть смерть, но видит перед собой пару человек, по всей видимости, медиков, которые собирали выживших.       — Дышит? — испуганно произносит какой-то молодой парень и повторяет на радостях ещё раз:       — Он дышит! Первый из тысячи за сегодня!       На эти слова к лежавшему парню подбегает ещё один медбрат, более пожилой альфа, который капает на нос Тэхёна сильный раствор, что заставляет Кима проснуться.       Омега лежит в ковре, который чудом спас его от огня. Он лежит в нём, в глубокой яме черноты, которая недавно погребом называлась, а сейчас это просто глубокая яма, выпаленная земля на крови его родных. Вокруг этой ямы уголь… Ни косточки, ни крови, ни тел тех, кого вчера он так сильно любил.       — Чудом выжил. Ковёр, наверное, из крокодильей шкуры, омега в рубашке родился, — довольно отвечает старший альфа, когда Тэхён начал задыхаться от не очень приятного запаха в нос.       — Твоё имя и возраст, — альфа достаёт листик бумаги, чтобы записать данные про омегу и доставить в госпиталь для полноценной помощи и осмотра.       — Что? — Тэхён заикается, с испугом смотрит вокруг и чувствует боль, но не от того, что его ранили в бедро, а от того, что внутри нет ничего.       — У него шок, заноси его в машину, Юнги, — альфа проводит взглядом мальчишку, которому всего-то лишь семнадцать лет на вид, и идёт к машине.       — Вы не видели, где мои папа и отец? Где братья? Конечно же, не видели, они умерли на моих руках, они всплыли в своей крови на моих руках, — парень истерически показывает свои кровавые руки, после того, как прижимал мёртвые тела своих братьев.       — Антишоковую терапию ему, быстро! — младший медбрат — Мин Юнги мгновением вбросил Ким Тэхёна в машину и привязал к носилкам, чтобы сделать процедуру, из-за чего Тэхёна начало трясти и он раньше времени потерял сознание от пули, что всажена в бедро уже сутки. Пошло заражение крови, температура, невыносимая боль.

* * *

      Сквозь тяжёлые муки, которые рвут раны на залитом кровью теле, Тэхён открывает глаза и видит незнакомую ему местность, где куча людей, которые также мучаются, слёзы льют от боли, а кому-то в полевой операционной что-то зашивают. Тэхён слышит крики людей, которых уничтожил чужой. Тот, который убил в наших сердцах любовь и счастье. Теперь мы чувствуем лишь ненависть, что по всей душе разошлась, по всему сердцу, в которое они пули доброты пустили. Тэхён не простит. Никогда. Он ненавистью готов до конца своих дней давиться, но ни в коем случае не простит этих нелюдей, которые на колени мир поставить хотят.       Ким осматривает палату, где он не один, а рядом ещё человек двадцать пять лежит под капельницами после помощи хирургов. Тэхён пытается встать, но из-за слабости в ногах падает обратно. Его пояс и грудная клетка были перевязаны, поэтому было нелегко дышать, точнее, больно… Ким хватается за капельницу, упирается в неё и с большим трудом подымается. Чувствует под своими ногами тяжесть, ступает босиком на холодную землю и шагает вперёд. Хочет насытиться иллюзией того, что он придумал в своей голове: всё в порядке и нет ничего страшного. Но стоит ему пройтись по госпиталю — мнение меняется и настроение ухудшается. Он видит раненых людей: без рук, без ног, в крови, в слезах, без души, потому что её отобрали. Не только земли, но и всё наше счастье, и душу с костями забрали, выдернули с самими корнями лучших моментов. Им было мало нас уничтожить, они хотят забрать у нас всё. Всё, что делало нас счастливыми. Они хотят, чтобы мы умирали без души, потому что так больнее.       Ким из-за ненависти перестал чувствовать боль, которая сейчас на его теле, потому что боль, которая вместо сердца и души — сильнее! Омега сгорбленный идёт, потому что сквозь обезболивающие всё равно ощущает, как щемит его сердце, как разрываются кости, как бинты и тряпки, перетянутые по телу от кровотечения, пережимают ему лёгкие — дышать невозможно. Но лучше так, чем на улице, потому что там, видно, начался ад. Где пепел по утрам оседает тебе на ладони — показывает, что это чьё-то счастье, а по итогу: это чьи-то тела, которые сгорели где-то неподалёку от какого-то посёлка, что уничтожили дьяволы.       Тэхён наблюдает за людьми, которые без рук, без ног, без глаз, без пальцев. И за теми, в которых не осталось ничего… Жизни…       Ким, конечно же, не забыл и на себя посмотреть, когда проходил мимо зеркала. Он видел в нём парня, который больше не живёт, потому что не живут его родители, семья, братья… Он не видел больше души, любви, потому что некого любить больше. Его синяки под глазами говорят о том, что он сильно голоден. Уставший, он за сутки пережил страшные вещи. Он за сутки постарел на десять лет, а может и на больше? За эти сутки он стал сильнее, старше, потому что выжил.       Тэхён выходит на улицу, где на белых простынях, которые уже давно покрыты красными пятнами крови из-за того, что на них лежат первые тела, которые уже невозможно спасти. Это люди, которые хотели жить, но время отложило свою судьбу для таких.       Тэхён вдыхает свежий воздух, всё равно пахнущий злым духом, враждой, войной и ненавистью. Смертью и идеологией о том, что это всё, даже наши души принадлежат им. Ким видит, как в воздухе летает пепел. Тот протягивает туда руку и захватывает его в ладонь, как без рассудка улыбается — это, скорее всего, истерический смех, потому что он мёртв… Его душа погрязла в ненависти. Ким делает кольцо из своих пальцев и прикладывает к глазу, в то же время закрывая второй, а другим смотрит в кольцо. Вокруг руины… Но в кольце пальцев своих рассмотрел природу, довольно загляделся и задумался. Он не заметил того, что к нему кто-то подошёл и начал делать то, что и сам Ким Тэхён.       — У меня не получается рассмотреть то, на что с такой любовью и интересом смотришь ты. Поделишься секретом? — произносит позади Тэхёна какой-то парень. Ким смог лишь боковым зрением рассмотреть его белый халат, что в некоторых местах был покрыт каплями крови, наверное, врач.       — Когда смотришь в кольцо, закрывая взор на тот ужас, что происходит вокруг, и лишь сосредотачиваешься на природе или небе, то и не скажешь, что мир погряз в аду, правда? — Ким с наивной улыбкой рассматривает небо и природу, перекрывая пальцами тот ужас, который на самом деле есть. Это иллюзия, которая уже ничем не поможет…       — Но врагами всё равно пахнет. Слышишь этот запах гари, пепла и руин? — врач достаёт из кармана кровавого халата скрученную сигарету из табака и закуривает, на что Тэхён останавливается создавать себе неправдоподобную жизнь, которая ещё больнее давит на его вырванную душу.       — Я хочу перекрыть этот запах сигаретами, потому что он невыносим. Это зло, которое нужно уничтожать, а они решили, что мы — никто, нас нужно убивать. И не только нас, но и и наши души. Те, кто выжил, у них нет душ, они поломанные. Я их называю «оркестр израненных душ». Их плач — страшная музыка, что поют их души. А крик ещё страшнее. Это то, что больше ломает их, — парень бросает сигарету под ноги и тушит берцами. Тэхён держит в руках капельницу и наблюдает за тем, как врач помогает ему добраться обратно к палате.       — Ты же серьёзно ранен, как ты вышел? Выжил чудом и боли не чувствуешь, ну ты точно родился в рубашке! — врач заводит его обратно в палату и помогает прилечь. А после достаёт журнал, в который должен записать все данные о раненном. — Подскажи, как твоё имя? Я пытался узнать, когда вёз тебя сюда, но ты отключился, в горячке что-то бормотал, кричал и плакал, поэтому я был вынужден постоянно колоть морфин, но после него ты ещё больше начинал бредить. Наркотики — это не твоё, — смеётся молодой врач, за чем Тэхён безэмоционально наблюдает. Но сейчас его больше интересуют люди, которые кричат из палаты хирурга, как будто их режут без анестезии.       — Тэхён… — он всё глядит в том направлении, откуда доносятся крики людей, которых хотят спасти. — Ким Тэхён, — тихо произносит омега. Врач замечает его заинтересованный взгляд, что направлен в сторону палаты хирургии, где не смолкают вопли.       — Почему они кричат? — Тэхён с такой жалостью смотрит в глаза врачу, на что тот берёт его за руку и произносит:       — Даже с анестезией им будет больно. И не из-за того, что им оторвало руку или ногу, или из-за попадания пули в грудь, а из-за того, что они вырвали из них душу, в которой было всё: счастье, добро и та жизнь, которую уже не вернуть, — парень записывает внешний вид Тэхёна, чтобы донести главному хирургу о состоянии пациента.       — Сколько тебе лет, Тэхён? — врач пытается быть добрым и очень ласковым с Кимом, но того всё равно беспокоят люди, которым он очень хочет помочь. У него есть незаконченный курс первоначальной усиленной медицины и хирургии, но он бы всё сделал, чтобы спасти этих людей. Всё! Он отдал бы им свою рваную душу, которую они бы исцелили, он бы, спасая каждого человека, начинал жить вместе с ними.       — Семнадцать, — Тэхён смотрит с такой надеждой на врача, что тот в будущем не сможет проигнорировать и возьмёт на помощь, ведь лишние руки всегда не помешают. Он хочет этого, не зря он чувствовал, что настанет такой момент, когда он спасёт от боли человека, даст ему чистого и счастливого воздуха жизни.       — Такой молодой, выглядишь ещё моложе. Тэхён, не хворай, резко не двигайся, отдыхай, а я к тебе приду вечерком, — врач притягивает к груди журнал с данными всех, кто лежит в этой палате. Он выходит, на что Ким проводит его взглядом. Но тот резко возвращается обратно, с улыбкой подходит к Тэхёну и протягивает руку:       — Какой я невежливый. Забыл представиться — Мин Юнги, для тебя просто Юнги, потому что мы ровесники. Ну... я чуть старше, соврал, мне 18, через пару дней 19, круто, да? Праздновать день рождения в этом аду... Ну ничего, справимся, Тэхён? — его доброта, манеры, поведение — это притягивает Тэхёна. Он выглядит очень хорошим человеком, который готов спасать и помогать.       — Обещай, что придёшь ко мне, Юнги, — Тэхён хватается за его медицинский халат и кровавыми глазами смотрит на парня, что успел удивиться, душу в его глазах рассмотреть, такую сентиментальность, которой никогда не видел. Юнги неловко улыбается и щёлкает пальцем по его носу.       — Обещаю, Тэхёнчик, — Ким со слабостью в руках отпускает халат. Он так хочет вновь встретиться с ним и рассказать о том, что хочет спасать людей. Что он хочет даровать людям жизнь, а не просто существовать без души в этом гнилом мире, который убивают и кровью заливают. Ким должен спасать эту кровь! Если Тэхён выжил, значит, должен использовать эту благодать — отдать этот второй шанс тем, кто хочет жить. Использовать второй шанс от Бога, чтобы спасать людей, у которых вырвали душу и заставили жить. Чтобы создать оркестр израненных душ.

* * *

      — От тебя воняет гнилью, — мания величия очень большая, ему даже трон сделали, чтобы перед ним на колени вставали. А трон находится так высоко, ближе к раю, где он и Бога за бороду готов схватить. Но только по его идеологии, его — Бога — не существует. Есть Он, и только Он, который правит миром. Все должны приходить, вставать на колени и молиться только ему, поклоняться только ему, потому что он их Всевышний. Правда, Дьявол.       — Я сжигал трупы низшего сорта, которые сдохли в газовой камере. И то же самое проделал и в пыточной, — парень стоит напротив вождя, который много из себя представляет. Он сам поверил в свой мир, который хочет внушить в потрёпанные души людей, выживших. Однако тех, кого он так терпеть не может — убивает, пытает разными способами, потому что ненавидит, их даже насиловать никто не хочет, потому что вождь Ким Намджун внушил, что это — зло, это — болезнь, это — низший сорт человечества, который всегда был лишним на этой «его» планете.       — Сходи в купальню, не могу терпеть этот запах, — пафосно отсылает двумя пальцами генерала Ким Намджун и закрывает глаза, чтобы расслабиться. Ведь устал захватывать мир. Убивать. Устал сидеть на троне и писать свои выдуманные законы, которые писал в тюрьме, когда устроил бунт по смене власти, чтобы себя поставить во главе. Но его засунули в тюрьму на десять лет, где он и писал свою Библию Чужих, где будут только те законы и правила, которые должны исполнять эти ничтожные. Там есть главное правило: «Кто прячет у себя в доме «низший сорт» — расстрел». Потому что главная цель вождя — уничтожить всю эту грязь, которая дышит. А полезный пролетариат — остарбайтеров оставить: они будут ему рабами.       — Слушаюсь, Ким Намджун, — генерал, поклонившись, выходит из зала, где он в своей голове. Где создаёт иллюзии завуалированно в своих местах мира, но не успев выйти, его останавливает голос позади.       — Генерал Чон, завтра ещё привезут партию этих уродов. Хочу, чтобы ты этим занялся. Мои руки и тело пропиталось ими. После сегодняшних пыток я должен искупаться в молоке. Скажи, чтобы организовали мне это. А главному по концлагерю передай, чтобы зашёл ко мне. Даю тебе две недели отдыха, хорошо справляешься. Потом поедешь на новую зачистку, местные открыли фронт и наступают. Тебе это на пару дней, готовься, — он встаёт со своего трона Дьявола и, надевая шёлковый чёрный халат, идёт к большому окну, где хочет рассмотреть все «свои» земли, залитые в крови чужой.       — Слушаюсь, — Чонгук, вновь поклонившись, наконец-то выходит. Тот приказывает обязанным по комфорту вождя, чтобы приготовили ему ванну из молока. И они покорно начали выполнять свою работу.       Чонгук завязывает свой пустой глаз повязкой, где лишь видно дыру, которая смотрит в пустую чёрную душу Дьявола, что крадёт чужие. Чонгук не имеет права надевать на себя повязку в присутствии вождя, потому что Он должен видеть эту пустоту в его одном глазу. Потому что Он должен видеть своё искусство, свою работу.       Генерал Чон был управляющим по тюрьме, где сидел вождь Ким Намджун. Тот часто наблюдал за ним, не понимал, чего ему не хватало. Власть не нравилась, а разве с тобой она будет лучше? Да и кому он был интересен, когда он с кулаками и ножами этого добиться хотел? Чонгук часто читал Библию сидевшим и как-то осмелился почитать и будущему вождю, что в этот момент писал свою Библию Чужих. Это его будущая армия, которая уничтожит этот мир и тех, кто заполонил землю низшим сортом. Ким вставлял себе в уши гвозди, выковырянные из цемента в стене. Он до крови ковырял ими внутри, чтобы не слышать того, как Чонгук читает Библию.       Это были невыносимые девять месяцев для Намджуна. Он слушал Чонгука, а потом писал своё насилие в Книге зла, где описывал будущее, что совершает сегодня. Когда Намджун вышел, проклинал Чонгука. А когда у него появилась власть, сам пришёл к нему, когда Чон охранял тюрьму в ночную смену и читал всё ту же книгу. Ким выколол ему глаз за то, что он смотрел на святые строки. Поэтому положил ему на колени новую Библию, которую он остальные семь лет будет читать до этого момента. Он сказал:       — Это то, на что ты должен молиться. Это то, что ты должен благословлять, спать с ней и жить. У тебя новая вера — вера в мою власть, в меня, вождя твоего Ким Намджуна. А это — твоя новая Библия, которую ты должен будешь читать утром, днём и ночью, молиться на меня на коленях и верить только в меня. Библия Чужих — вот сущее. А то, что читал ты — не существует.       Он пытал его до последнего вздоха. Резал его тело, кормил ядом, травил в газовой комнате, подвешивал, бил током, пока не уничтожил в нём душу человека. Воспитал ненавидящего, страшного и жестокого, чтобы любви в нём не было, доброты. Он сотворил из него совсем другого Чонгука, того самого Генерала Чона, который сейчас так безнадёжно убивает тех, кем и сам когда-то был. В нём нет души, потому что Намджун перед ним убил его семью. Единственное, что делало Чонгука человеком. Вождь нашёл его слабину и уничтожил дно души… Чон был привязан к электрическому стулу. Когда он пытался встать, пошевелиться, кричать — его жестоко било током. Он через стекло смотрел на то, как убивают его семью. И не мог ничего сделать, движение — удар током.       После этого Чонгук потерял смысл в сопротивлении, в нем не было души, не было ничего. Он хотел покончить с собой, на что Ким сказал, что лишь он — Бог, скажет, когда умирать ему. Только он может убить его своими руками зла. Поэтому закрыл, как в наказание, в подземелье, где Чон пролежал три дня в трупах своей же семьи. Потом его забрали и заставили смотреть, как их сжигают. Чонгука каждое утро учили убивать, в нём уничтожали жалость, сопереживание, оставляя лишь одно — безразличие и ненависть, жестокость и зверство. Его заставляли убивать детей и стариков, из него вышибали его рассудок, он уже не Чонгук, который был главным по тюрьме, и, помимо того, занимался библеистикой. Он — генерал Чон, который умеет убивать, уничтожать. Он жестокий чертовски. В нём нет ничего человеческого. В нём нет ничего того, что есть в обычных людях. В нём лишь воспитание Дьявола, который злорадствует тому, что кто-то плачет, умирает…       У бывшего Чонгука украли душу и сохраняют в дырявом сердце вождя, что набирает туда все человеческие души, которые когда-то его самого задушат. Он будет умирать от их искренности и доброты, которые пытается превратить в жестокость и направить против них же. Чона поменяли, сделали совсем другим существом — это не человек. Это монстр. Ему за эти семь лет испортили психику, поменяли её, дали другое мышление, ценности, мир, Библию. Из-за пережитого стресса он не помнит, почему он здесь оказался, лишь по словам вождя знает, что он тут родился, он родился быть его воином. Он не знает, кто его назвал, была ли у него семья, он не помнит, кого убивал вчера, а кого — сегодня. Он видит лишь то, как уничтожает существ, что зовутся «низшим сортом»: если ему сказали, что это зло — он это сотрёт; если ему сказали делать это — он это сделает. Он выполняет собачью работу, он — раб, которым управляет вождь. И он никогда не оборвёт нить, потому что считает себя Богом.       Чонгуку убить человека, как сделать вдох. Он не видит в них детей или стариков, он вообще не видит в них человеческого, потому что его воспитали, запрограммировали жестокостью, что это — не люди, это — воздух, который убивает нас своей гнилью. Он не знает, кто такие дети; он не знает, кто такие пожилые люди; он не знает, кто такие люди… Поэтому так запросто может убить, пытать, жестокость проявлять. Из него вырезали человека, ценности, веру. Он верит лишь в вождя Ким Намджуна, читает три раза в день Библию Чужих, ещё больше заражается от неё злобой, кровью, ложью, в которые он верит. Он молится на это, получает удовольствие… В нём уничтожили всё, что есть в обычном человеке. Из него выбили душу и, как жестокого робота заставили жить. В нём убили Чонгука, который любил, имел семью, что на его глазах убили, а потом сожгли.       Они убили парня, который любил свою работу, спасал их души от зла, читая им Библию. Но в один момент лишь с одним человеком всё изменилось, когда тот вышел из тюрьмы и решил отомстить за библейские лекции от управляющего по колонии Чон Чонгука. Из-за которого он, чтобы не слышать эту грязь, засовывал в уши гвозди до мяса и крови, чтобы лишь не слышать этого. А когда это всё заканчивалось, писал свою дьявольскую книжку, что в его мечтах будет лежать возле лика в портрете вождя у самого Чонгука. Он мечтал о том, чтобы в каждой семье была эта Библия. Чтобы её читали, жестокости его боялись и верили только в него. Он верит, что так и будет. Ведь из Чонгука выбил душу. И с ними будет то же самое.       Чонгук — пустая тушка, которая умеет лишь убивать, ничего не чувствуя: для него это как воздуха вдохнуть, который кровью и трупами, горем и смертью пропитан. Ведь это он своими руками делает, а в конце ничего не ощущает, ведь это — ничего. Он не знает, что такое боль. Он забыл. Как и забыл, когда его голодом морили, когда били, пытали, током убивали, вешали, резали, палили, душили, татуировки из расплавленного олова делали. Как на его глазах семью убивали, пока тот пытался вырваться, но получал удары током. Он это всё забыл из-за интенсивной пропаганды и «воспитания». Это превратило человека в Дьявола, который умеет лишь жестоко убивать, а если и улыбаться, то только наблюдая за тем, как он убивает.       Он не понимает, почему они кричат, плачут, издают звуки, когда тот пытает, издевается, для него это — странное что-то. Ведь он не знает, что это, и никогда не узнает, не почувствует на себе — ведь он не умеет, ничего не ощущает. Он — машина, которую обучили убивать. Он — пешка, которая умственно умеет лишь уничтожать. Из него вынули душу, что давала ему признаки жизни, чувства. Но сейчас её нет. Она покоится в груди вождя, он ею живёт, это его трофей. Это как ящик Пандоры, в котором он сохраняет трофеи — души людей, которых сумел приручить.       Чонгук не умеет спать, не умеет чувствовать, не умеет делать что-то, что сам хочет. Только то, что ему скажут. Он умеет думать только о том, кто же будет завтра: вновь те же самые существа, которые похожи на него, или какие-то новые, которых он никогда не видел. В любом случае, он всех убьёт.

* * *

      Генерал Чон спускается в газовую команду, где стоит сержант Пак Чимин и смотрит слепым оком на новые трупы, которые Чонгук сейчас должен будет сжечь. Тот внюхивается в этот запах яда, что впитывается в его кожу, лёгкие, слепые глаза. Тот смотрит в самую их душу, которую собственными губами высосал, смотрит в самое их сердце, которое собственными зубами выгрыз.       — Тебя зовёт Ким Намджун, — безразлично произносит Чон, после чего берёт канистру с бензином и начинает обливать всё помещение. Обливает всё: трупы, их души, сердца. Всех тех, кто больше не сделает вдохов, кто больше не посмотрит живым взглядом, хотя некоторые и умерли с открытыми глазами — они смотрят, но смотрят в пустые души Сатаны.       Чимин, ничего не говоря, уходит из пыточной, оставляя за собой холодный след. Он идёт на самую худшую пытку — разговор с вождём, что пытает их пустыми душами — стенами, где она когда-то была. Пак Чимин уверенно шагает, зная все входы и выходы — выучил за эти семь лет службы у Дьявола. Пак рад, что не видит его, потому что уже умер бы от одного его взгляда. Он рад, что не видит тот ужас, что совершает с этими людьми, как убивает, как мучает, пытает. Он рад, что живёт в иллюзиях темноты, где не видать того, что происходит снаружи, но бесы всё равно выходят…       — Ты так тихо и неожиданно приходишь, что иногда я тебя боюсь, — он высокомерно ногу на ногу перекидывает, купается в огромной серебряной ванне с молоком, которое обливает его светлую кожу смерти.       — Зачем я здесь? — Пак сквозь белые зрачки пытается рассмотреть свет, но видит лишь темноту, потому что напротив него — дно несчастья, что убивает мир, топит его в крови.       — Я зову высший ранг, чтобы увидеть, не сдались ли вы ещё за эти пару дней начала? — тот ныряет на дно, обливается молоком и выныривает белым, жидкость покрывает его нежную кожу.       — Тот же вопрос задам и вам, — Чимин стоит ровно, безразлично, ему тошно тут находиться, потому что ненавидит запах молока, не переносит этот вкус, хочется блевать: лучше уж вкус крови ощущать, вкус падали, но не это.       — Через пару дней едешь на зачистку вместе с генералом Чоном, наберись сил и глаз, — вождь поднимается из ванной, с его кожи стекает молоко, тот ступает на позолоченный пол, на котором мгновением остаются белые молочные следы Намджуна. Он обнажённым садится на свой трон и провожает взглядом Пака, что простоял там ещё пару секунд.       Чимин попал в армию вождя после Чонгука, когда одним спокойным днём выполнял свою работу и увидел, как угольную базу захватывает армия. Они её подорвали, использовав стратегию «Выпаленная земля». Чимина вырвало из шахты, его привалило землёй. Он полз к лифту, который потихоньку заваливали. Туда заходило много выживших. Они заметили Пака и кинулись его спасать. Через пару минут он был на улице, смотрел в небо, на котором плыла большая туча дыма и гари. Чимин задыхался оттого, что в лёгкие попало много пыли из шахты. Пак смотрел на небо и тихо молвил:       — О Господи, вновь ты меня спасаешь, — к нему подходит важный, серьёзный, с суровым выражением лица человек, который наступает на его руки своими тяжёлыми берцами и присаживается на корточки, пуская дым от сигареты в лицо, заставляя только сильнее задыхаться.       — Вновь он тебя спасает? Тебе просто повезло, — тот наступает ещё сильнее на руку, на что парень скулит от хруста в ладони.       — Есть только я. И я спас тебя тем, что забираю в свою армию, потому что тебе не место среди этой суеты, среди этих низших рас, что пойдут на сокращение. Если не знаешь пролетариат, тогда поверь в меня, поверь в мою веру, читай Библию Чужих, вступай в наш рай и освободишься от этого ада, в котором ты жил.       — Да я лучше закрою глаза и сдохну, но под твою дудку плясать не буду, фанатик, — тот от боли в руке плюёт в лицо. Это мужчина лишь безразлично вытирает указательным пальцем и слизывает.       — Ты закроешь глаза, но точно не сдохнешь. Я лишу тебя твоих глаз, чтобы ты больше не видел неба, где живёт твоя вера. Теперь твоя вера в темноте, там, где живёт мой ад. Там будешь и ты: я заставлю тебя поверить, я заставлю тебя жить подо мной, под моими правилами, — мужчина показывает два пальца за спину, на что прибегают пару солдатов и забирают его.       — Выпали ему глаза газом, Хосок, — тот мирно покуривает, смотря как Чимин сопротивляется, но его отрубают оружием в шею и затягивают в бронированную машину.       — Слушаюсь, Ким Намджун.       Чон Хосок — правая рука Намджуна. Псина, что делает всю грязную работу за него. В сей же день этим занимается Генерал Чон. Но Хосок продолжает в том же духе, только больше в развлекательных целях. Он — психопат, который поверил в то, что будущая операция «Пробуждение Дьявола» осуществится.       Чимина привезли в пыточную камеру. Потом закинули в газовую, и Хосок, надев медицинские перчатки, взял в руки баллончик, который при нажатии пускает огонь с неприятным запахом газа. Тот смотрит на привязанного Чимина, у которого рот заткнут тряпкой. Хосок убирает её, на что слышит неприятную речь от парня, его возмущения и недовольства.       — Даже если ты это сделаешь, я не лягу под вашу секту, поверь, — Чимин пытается освободиться, но Хосок включает стул, что мгновением бьёт Чимина током, и тот подскакивает, сильно вопя.       — Поверь, я это уже слышал от того, кто сейчас убивает таких как ты. Скоро ты станешь похожим на него, я тебя воспитаю, — Хосок направляет на его глаза огонь с газом и палит. Чимин пытается быстро закрыть их, но Чон берёт ножницы, вырезая верхнее веко и тем самым открывая один глаз. Вновь запускает туда огнь. Чимин с мучениями начинает орать.       — Видишь, уже даже и не сопротивляешься. А говорил, не будешь в нашей секте, — Хосок ножницами открывает и второй глаз и проделывает то же самое. Его глаза покрылись белым выпаленным цветом, кожа сгорела вокруг глаз, а Чимин от болевого шока потерял сознание.       — Слабак! Не вздумай сдохнуть! — Хосок нажимает на красную кнопку, которая включает электрический стул и бьёт Чимина, чтобы тот пришёл в себя, но это не помогает. Чон берёт канистру с бензином и обливает привязанного, вставляет в рот лейку и заливая бензин, пока Пак не начинает блевать себе на колени.       — Я не дам тебе сдохнуть, ты меня слышал? — хватает его пальцами за вески Хосок, смотря в пустые глаза, на что Пак кусает за запястье.       — Сильный духом альфа, я сломаю тебя до завтрашнего дня. Чёрт, рано я тебе уничтожил зрение, лучше бы смотрел, как я убиваю твою семью, как трахаю твоего брата-омегу, — Чимин ощущает его ухмылку сквозь боль и темноту. У него нет сил для сопротивления, нет сил, чтобы завыть, закричать. Он чувствует эту боль на душе, что вытягивают губами Дьявола, которую съедают и наполняют ядом, теменью, ненавистью.       — Ты сдохнешь в таких же муках, сука, — Чимин смеётся, ему хочется игнорировать тот факт, что ему сейчас сделают больно за эти слова, приведут его семью и убьют. Чимин всё знает…И это очень больно…       — Если сдыхать, то только от твоих рук, пообещай мне, что убьёшь меня. Я налью в тебя столько ненависти, чтобы ты этой мыслью жил, чтобы хотел убить меня в какой-то определённый момент. Я стану твоим братом, я буду тебе помогать, буду закрывать своей спину твою, только пообещай, что убьёшь меня. Я хочу погибнуть от твоей руки, — говорит Хосок и включает ток, на что Чимина аж коробит от этого неприятного чувства.       — Ты. Никогда. Не станешь. Моим. Братом, — по словам. Из-за того, что начал заикаться произнёс Чимин. — Но я тебя обязательно убью — мне для этого глаза не нужны.       Буквально через месяц, когда его продолжали пытать в этой комнате, он покусился на жизнь вождя. Схватил нож, которым Хосок резал его спину и вставил в руку Намджуну, за что был жестоко наказан Чон Хосоком — он отрубил ему левую руку. На следующий день всё по той же тактике, как и у Чон Чонгука: убили семью Пак Чимина. Хосок сделал всё, что обещал Паку: изнасиловал его брата-омегу до смерти, а когда он выдыхал свои последние вдохи — заживо закопал в землю, всё на пустые, полные горя и ненависти глаза Пак Чимина.       Чимин никогда не простит: он тут, чтобы убить всех, кто это начал, кто втянул его в этот ад. Чимин так и не упал на колени перед этими ублюдками, что столько горя и несчастья принесли. Он насытился этой ненавистью, как и говорил Чон Хосок, но не упал перед ними на колени. Поэтому они колят ему сильный морфин, который заставляет его делать страшные вещи на поле боя, в пыточных. Когда эта дрянь попадает ему в организм, он проживает самые страшные моменты в жизни: слышит звуки умирающих родителей, последние вдохи младшенького омеги; сквозь темноту в глазах видит, как это делает Чон Хосок, и убивает его каждый раз, когда в его организме этот яд. А по итогу: он убивает невинных людей из-за этих иллюзий, что порождает яд.       А вождь обожает смотреть, как Пак трезвеет и видит то, что сделал собственными руками. Он улыбается, когда понимает, как Чимину плохо, как он хочет себя задушить за то, что убивал невиновных. Они насильно его обкалывают, чтобы он это делал. А на утро он хочет умереть, но продолжает жить, чтобы однажды так же убить и Чон Хосока, которому он пообещал смерть, как и убить Ким Намджуна. Он их всех — всех, кто уничтожил его внутри, уничтожил его семью, мир.

* * *

      Ему не хочется верить в то, что он остался сам: один в этом жестоком мире, который он хочет собственными руками спасать: хочет спасать этих людей, которых убивают за то, что они относятся совсем к другой расе, что «чужие» не терпят. Они хотят создать свой мир без этих «существ». Тэхён не хочет верить в то, что совсем пару дней назад он был в кругу семьи: любил, разговаривал, спрашивал совета, учился, жил… Сейчас же он — никто, без никого. Никто ему не поможет, никто его не выслушает, не пожалеет, как это делал отец. Он больше никогда не увидит их, а так бы сейчас этого хотел…       Тэхён перестал улыбаться: он хочет плакать, его сентиментальное сердце разрывается, когда он видит этих людей, которым нужна помощь. Он хоть и не закончил первый курс, но всё бы сделал, чтобы помочь им. Какую-то теорию да знает, пришло время для практики, ведь это — реальная жизнь, где нужно спасать людей. Тэхён прожил ещё один день в этом лазарете. Он ещё никогда так не ждал вечера, чтобы увидеть медбрата Юнги, который пообещал ему прийти. Тэхён вновь берет в руки капельницу и выходит на улицу, где так же пахнет гарью, что оседает на ладонях пеплом чужих тел. Он вдыхает этот запах, а его сердце разрывается. Он так хочет, чтобы это было сном, страшным сном, после которого он проснётся, увидит свою семью и будет счастлив, потому что это лишь сон…       Жизнь слишком жестокая — такого не будет. Небо сегодня не светлое, оно во тьме чужой жестокости, которая ест души, смотрит в глаза и забирает счастье. Тэхён вновь складывает в кольцо пальцы и смотрит на мир, чтобы увидеть в нём не кровь и руины, а воздух света и процветания. Вокруг всё темно, но вдали хорошо видно, что что-то горит — догорает сильным дымом и спешит к нам. Тэхён перестаёт создавать иллюзии, которые никак не успокаивают: они лишь дают ложные надежды на жизнь... на хорошую жизнь… Ночь — единственная, кто не врёт, потому что она показывает настоящую тьму, а день — иллюзию, что создают «чужие». Та дневная тьма намного более страшная, жестокая и кровавая.       — Ты вновь пытаешься рассмотреть иллюзию, которой не существует, Тэхёнчик? — из ниоткуда появился и подошёл к нему Мин, взяв в рот сделанную из газеты сигарету с содержимым внутри. И встал возле него, смотря на то, как где-то вдали горит чьё-то счастье, чьи-то жизни.       — Нет, я просто ещё не могу проснуться, это же сон, правда? — Тэхён наивно смотрит на Юнги, который от неловкости взгляда Кима зажимает в зубах сигарету и, не зная, что ответить, уверенно молвит:       — Это жизнь сущая, Тэхён, — тот, чтобы заставить парня улыбнуться, ущипнул младшего, что с испугом лишь отреагировал.       — Улыбайся, пожалуйста, — Мин смотрит в эти сломленные глаза, что горе познали. У него счастье украли, душу вынули, сердце пробили пулями, которые достали, но такое ощущение, будто они там продолжают гнить.       — Улыбаться, когда люди плачут, когда умирают? Улыбаться, когда я остался один? Улыбаться, когда мою семью убили на моих глазах? Когда они пожертвовали своей жизнью, чтобы спасти меня? Улыбаться, когда я пообещал спасти младших омег, но они истекли кровью на моих руках от пуль? Улыбаться из-за того, что я выжил? Так я этого не хотел, лучше бы малыши выжили, которые на моих руках погибли, лучше я бы умер. Улыбаться, когда такое сейчас происходит? — Тэхён еле слёзы свои сдерживает, но уверенно держится, потому что всё ещё поверить в это не может. Ещё проснуться не может, поэтому не до конца осознает, что происходит, вот слёзы и не текут, просто больно. Чертовски больно… Так как украли душу, в которой жили вся его любовь, вся его семья, мир, жизнь…       — Когда это началось, я был на смене. А в это время убивали мою семью, что меня приютила семь лет назад, когда мне было одиннадцать. Они скончались под завалами за сутки, а меня рядом не было, — Юнги безразлично это произносит, хоть на душе очень больно, на что Тэхён свой взгляд с большой болью и сочувствием подымает. — Мы все что-то теряем, но это делает нас сильнее. Мы должны мстить, но в пользу другим людям, вот как я: спасаю каждый день. Хоть немного, но легче становится.       — Я ждал тебя, Юнги, — Тэхён с таким нетерпением ему в глаза смотрит, чтобы наконец-то произнести то, что носил целый день. Чтобы тоже скинуть тяжёлую ношу с потрёпанной души и начать спасать людей.       — Правда? Точно, я же обещал! Ты мне что-то сказать хотел?       — Да, я хоть и не закончил первый курс хирургии, но хотел бы помогать вам, — Тэхён неловко прячет свои глаза, опуская их в пол. И ощущает задуманное выражение лица Юнги.       — Что ты умеешь?       — Я теорию выучил, — Тэхён с надеждой смотрит на Юнги, глазами пытается схватиться за этот ящик Пандоры.       — А практика?       — Не было, но я думаю, что я смогу оперировать, — Тэхён хватается за руку Юнги и жалостно смотрит, на что парень улыбается и произносит:       — Я думаю, лишние руки и умная голова нам не помешают. Я спрошу у главного. Обещаю, что когда поправишься, будешь заниматься своим любимым делом, — Юнги хватает его за руку и крепко жмёт, на что Тэхён впервые за эти страшные дни искренне улыбается.       — Я увидел, как ты улыбнулся или мне это показалось? Тэхён, я сейчас серьёзно увидел твою потрясающе милую улыбку? — мир таким довольным ещё никогда ни был при виде человека, которому дали надежду на то, что он так отчаянно хочет спасать людей своим медицинским умением.       — Спасибо, Юнги, — Тэхён хватается за капельницу и медленным шагом бредёт в свою палату. А Юнги, докуривая сигарету, проводит этого невероятно доброго парня глазами и мило улыбается.       А завтра будет? Будет. Только совсем другим. Когда Ким Тэхён станет другим человеком, он будет спасать тех, кто хочет дышать. Тэхён засыпает с невероятно приятными чувствами на израненной душе. Это возрождение или боль оттого, что он остался один в этом большом жестоком мире, в это жестокое время? Но он верит, что справится, потому что сильный. Потому что будет жить за всех: за всю свою семью, которая за него отдала жизнь, за братьев, которые хотели дышать, за людей, которые хотят жить. За всех… Мстить будет, но в пользу другим людям и на зло тем, кто сейчас убивает, кто жрёт души, выплёвывая в костёр, который горит чужими телами.

* * *

      — От того, что я творю в этом мире, почему-то больше получаю удовольствия, — падает на кровать, что покрыта дорогими шёлковыми простынями. Ими укрывается нежное молодое обнажённое тело парня, с которым только что жарко спал Ким Намджун, которого все боятся, но только не он.       — Я тебе просто уже не интересен, — брюнет укрывает своё обнажённое тело, что уже не возбуждает такого великого человека, как Намджун.       — Джин, ты правильно говоришь, всё это «просто». Ты стал простым для меня, а я хочу таких ощущений, как триумф, когда я захватываю мир. Когда вижу, как осуществляется моя мечта — уничтожить тех, кто когда-то уничтожил меня, и создать мир без них, — Намджун утыкается в его шелковистые волосы, которые страстью и одновременно отчаянием пахнут, на что Джин покидает комнату, оставляя в холоде Кима. Омега накидывает на себя чёрную шёлковую простынь и выходит на балкон, где вдыхает воздух, что пахнет тьмой и смертью: это наводит грусть. Но только тогда, когда он видит Хосока, что стоит по ту сторону балкона и тоже так отчаянно о чём-то думает. Тот замечает направленный взгляд и безразлично глядит в ответ.       А Джин теряется, когда видит его: у него как будто земля из-под ног уходит, и простынь с обнажённого тела на пол падает, чтобы тот наконец-то рассмотрел его тело, захотел его. Он пытается растопить бесчувственное холодное сердце, но не получается. Он никогда его не познает.       Джин продолжает смотреть на мужчину, а тот на него. Они как будто так общаются, но ничего не говорят и не могут понять. Ким мечтает заговорить с ним и получить ответ. Но не может, потому что никогда его не видит. Только ночью на балконе, когда он выходит посмотреть на этот жестокий мир и потом спрятаться в свой такой же. Ким никогда не заговорит с ним, потому что верный только Намджуну, хоть давно и не любит его, так же как и Намджун его.        Джин пропитан запахом Намджуна, он жить без него не может, как и Намджун. Но от запаха Хосока Джину голову сносит, когда чувствует его сквозь открытое окно, что ветром его аромат вносит, когда его обладатель на балконе стоит и о чём-то размышляет. Скорее всего, природа просто поиграла с чувствами Джина и Намджуна. Она сделала так, что Намджун зависим от Джина, но не любит его, а Джин от Намджуна. Однако истинным для Джина является только Чон Хосок — он это нутром чувствует. Он его запах, когда слышит — умирает. Хочет его, окунуться в его волосы и стонать ему в губы.       Или когда Намджун с полевых учений возвращался и имел какую-то тактильную связь с Хосоком, Джин нутром этот запах ощущал. Он возбуждался и умолял Намджуна не снимать одежду, когда тот его трахает. Он с закрытыми глазами получал удовольствие, представляя, что над ним Хосок так старается.       Джин специально оставляет простынь на балконе, не забирая её, разворачивается, идя обратно полностью обнажённым. Показывая своё прекрасное тело той стороне балкона, где стоит самый красивый парень, которого так отчаянно любит молча Джин. Омега оставил своим телом возбуждённый след Хосоку и ушёл.       Хосок же в это время мечтает коснуться своими губами его ягодиц, ощутить вблизи его запах, от которого он без ума. Мечтает окунуться в его грудь, искупаться в губах. Чон каждую субботу выходит на балкон, потому что именно в этот день Намджун трахает его. Он знает, что потом омега выйдет на балкон, поманит его взглядом, покажет своё тело, которое ласкает чужой человек. Он отчаянно хочет этого парня, но не может, потому что тот принадлежит другому. Тому, который голову зубами вырвет за измену. А с его — Хосока — стороны, наказание будет особенно яростным, потому что он — его щит.       Хосок мечтает завтра встретиться с Намджуном, потому что хорошо знает, что он им пахнуть будет, его нежным вкусом. Чон в ногах дрожь ощущает, когда понимает, что завтра его плотью подышит, но только через тело того, с кем он спал. Это будет не насыщенный запах Сокджина, но Хосоку будет достаточно, чтобы возбудиться и кончить.       — Вот она, Джульетта, за которую нужно бороться, а не за мир, который принадлежит не нам, — Хосок ещё раз вдыхает воздух, его запах пытается словить в лёгкие, но дышит лишь ароматом свежей крови, что стекает по пыточной комнате, в которую прибыла новая партия «низшего сорта», где целые сутки работает Пак Чимин не в своём подобии, а в иллюзии жестокой тьмы. Его обколол Хосок и убивает своими руками тех, кого сейчас убивает Чимин.