Overlord

      Время близилось к окончанию первого месяца холодной осени, которая за собой вскоре позовёт зиму. Она точно убьёт тех, кто остался без крыши над головой, поэтому Ким Тэхён помогает не только в хирургическом отделении, но и на волонтёрском благоденствии: перевозит еду, тёплые вещи, медикаменты. Он накрепко взялся за эту работу, которая приносит ему умиротворение, спасая людей. Он дарит им веру на тот воздух с надеждой, а не тот, которым они дышат: кровавый воздух с запахом крови человечества.        Шрамы после того ужасного дня зажили. Только один большой шрам, который прячется глубоко в душе, на дне сердца остался: он так ноет, болит, режет его душу и сердце, кусает, ночами спать не даёт, убивает. Тэхён так воет, когда чувствует эту боль. Это происходит только по ночам, когда он видит в глубине страшных снов своих моменты: как убивают на глазах его семью, слышит последние вздохи своих маленьких братьев, которые с такой мольбой на спасение смотрели на него, хватали за рукав и умоляли: «Спаси, братик, не дай им убить нас», «Пообещай, что спасёшь малышей, Тэхён» — это слова, которые рвут его раны, они кровоточат, гниют…       И лишь то, что на утро он дарит людям улыбки, которые уже потеряли всё, на что надеялись, спасает его самого. Он пытается помочь тем, кто хочет жить, потому что Тэхён уже не выдерживает. Он может только спасать таких, как он сам. Тэхён расцветает, когда на операционном столе у него выходит удачно провести операцию. Мин Юнги с остальными врачами называют его «Бог скальпеля», потому что он так умело, так нежно им работает, как будто боится сделать больно. Хоть человек и спит под наркозом, который наконец-то из-за жалоб волонтёров на международные организации привезли. И теперь анестетик и другие лекарства на месяца вперёд помогают оперировать людей.       Без них приходилось давать в зубы людям палку, которую они безбожно грызли и челюсть себе ломали от боли, пока Тэхён ещё с большим страхом и слезами делал операцию, зашивал большое ранение, доставал пули из дырявых душ. Тэхёну было больно смотреть на это, слышать, как они кричат. Особенно маленькие омеги, люди, но их прозвали «низшим сортом», а потому были ранены, изуродованы, изнасилованы… Чужие никого не жалеют… Тэхён ещё никогда так не плакал, даже когда терял свою семью. Ему было больно видеть крошечных омег, у которых пули в черепе, пули в плоти. Он вынимал их без анестезии, дав лишь в зубы малышу деревянную палку, чтобы тот не помер от шока. Зубы крошил, чтобы отвлечься от боли, что отдавалась из дырявой раны, и того, что Тэхён ковырялся в ней ножами и иголками с нитью.       Пару дней назад Ким Тэхён потерял на своих руках ребёнка, которого ранили в самое сердце. Он, когда увидел лежавшего малыша в руинах, начал настаивать, чтобы забрать и спасти. Малыш глотал свою кровь, смотрел в Тэхёновы глаза, лёжа на его руках, которые крепко держали тельце. Тот тихо шептал Тэхёну: «Прошу, спаси моих братиков», пока Ким боковым зрением смотрел на братскую могилу детей, что умерли от пуль в храбрые маленькие сердца, полные любви и мечт… Он не просил, чтобы спасли его, он произнёс это потому, что любил свою семью, имея возраст лет семи-восьми, он все равно думал о своих братиках. Омега умер на его руках, а Тэхён так и ничего не смог сделать: ни спасти его, ни сделать то, о чём с такой болью в голосе и глазах просил погибший.       Тэхён узнавал в нём себя, когда получал в свою плоть кучи пуль: он просил позволения отдаться покою, но молил Бога, чтобы только не в братьев эти страшные пули, чтобы только они были живы… Но они ушли, познали вкус смерти на его руках, издав последний вздох, который Тэхён запомнит надолго.       Сейчас у Тэхёна депрессия: он не спит, не ест, вспоминает глаза того ребёнка, который молил лишь об одном — «спасти братиков». Раненых в лазарете, где почти третью неделю живёт Ким, много. Тэхён не в состоянии, чтобы к ним добраться. Он так ненавидит себя, что не может сейчас им помогать из-за своей дурной слабости, из-за своей растерянности. Хоть и пообещал себе и людям, что будет делать всё, чтобы спасти их от этой ужасной жизни. Как же он хочет вернуться к скальпелям, к людям, чтобы спасать их, но не может… Ему плохо, его раны рвут душу. С каждой новой смертью на его руках он познаёт чудовищное состояние, новую смерть, новую рану. Во снах будет видеть не только свою семью, которую он никак не может спасти, но и тех детишек, которые так просили помощи, но Тэхён уже был бессилен.       — Мы не можем без тебя, Тэхён, — уже который день после тяжёлых суток, когда он с остальными врачами спасал раненых, давал психологическую помощь Мин. Он ходит к Тэхёну, который в своей палате лежит на койке забитым в угол и с красными глазами ноет, воет, душу рвёт. Хоть и не осознаёт того, что это не раны калечат его, а он сам себя убивает обвинениями в свою сторону, что не спас тех, кто просил, умолял… Умер с такой болью в глазах на его руках.       — Я убиваю их, Юнги, — Тэхён с тяжестью смотрел на Юнги. Он выл в подушку, глаза кровавые прятал, так хотел надеть этот чёртов медицинский халат и вернуться на своё место призвания, но не мог… Боится, что вновь кого-то убьёт, не спасёт, не исполнит обещания какого-то малыша, что попросит спасти его братиков… У Тэхёна панические атаки, когда он на операционном столе видит маленьких детей. У них в груди, в самой душе, которую те волки так уничтожить хотят, пули.       — Ты не виновен в том, что мы опоздали. Ты бы им уже ничем не помог, Тэхён. Они уже были мертвы, а омега истекал кровью — мы бы не успели всё равно. А если бы успели, нарвались на чужих и легли бы рядом все в братской могиле, — Юнги пытается не быть грубым, резким, но слова сами вырываются наружу. Он так полюбил Тэхёна, как родного брата, как своего. Мин не хочет делать ему больно, он нежен с ним. Но когда младший так воет, режется своими же ножами душевной войны — Юнги бессилен. Старший голос подымает, злится, а Тэхён его не слышит, омега не понимает, что происходит: он в трансе, в тревоге, в своём мире пустоты, где умирает от боли, которую за последние дни познал. Чужим горем пытает себя и умирает внутри, но обещает, что будет силён, зная, что не сумеет.       — Я хочу тебя уже какой день на ноги поставить, но не могу, Тэхён. Ты нам нужен, ты нужен этим людям, — Юнги сам по себе сильный духом парень, но смотреть на то, как мучается Ким, не может. Он решает проблемы вместе с омегой, то за плечи его дёргает, то по голове гладит, чтобы успокоить, на что Тэхён лишь сладко засыпает после сильной истерики. Юнги пару часов сидит с ним в палате, смотрит на него, глаз не сводит, гладит по спине и вслушивается в его дыхание — как он мило сопит.       На утро Тэхён в более лучшем состоянии был в палате хирургии, в своём любимом медицинском белом халате. Оперировал омегу, у которого был разрез на бедре от осколка снаряда, прилетевшего в их посёлок. Тэхён проснулся с новыми силами, которые, наверное, целую ночь передавал ему Мин Юнги через свои поглаживания.       — Рад тебя вновь видеть тут, всё в порядке? — Юнги надевает на свои руки синие резиновые перчатки и помогает Тэхёну, наблюдая за пациентом-омегой, что крепко уснул после наркоза.       — Всё хорошо, Юнги, прости, что меня не было рядом, что поддался слабости. Обещаю, что буду сильным, — Тэхён принимает помощь Мина, что работает с ним в качестве ассистента.       — И никогда не вини себя в том, что не смог спасти человека. Ты их собственными руками не убивал, как те твари, понял? — Юнги тампонирует глубокую рану омеге и перевязывает бандажем.       — Не могу, Юнги, — Тэхён моет руки и довольно зовёт санитаров, чтобы везли в палату интенсивного присмотра пациента. Омегу вывозят на койке.       — Через пару дней нас везут на боевые действия, там будет много жертв, потому что это — открытое поле боя. Ты уверен, что сможешь там контролировать себя? — Юнги нервно выходит из хирургической комнаты на улицу, где пахнет войной, закуривает сигарету и смотрит на Тэхёна, который с нежным взглядом уверенно машет головой.       — Юнги, — с таким смущением произносит Тэхён, на что Юнги успевает удивиться, так как впервые видит его щёки настолько красными.       — Что-то случилось? — немного с испугом произносит Мин, а Тэхён ещё больше нервничает и боится сказать то, что так мучает его несколько дней.       — Мне уже семнадцать, но течка так и не началась, со мной что-то не так? — Ким прячет свой взгляд в пол. Такие темы он никогда ни с кем не обсуждал, хоть и говорит это омеге, но всё равно чувствует неловкость.       — Тэхён, — Юнги берет его за руку, чтобы тот скинул напряжение и доверился ему в этом разговоре. — Ты не должен по этому поводу так переживать, каждый человек индивидуален. На мой медицинский взгляд, это странно, что в таком зрелом возрасте у тебя ещё ни разу не было течки, но мы должны понимать, что это всё из-за стресса, тревог и травм. Я приведу как-нибудь тебе в плату психолога, чтобы вы поговорили. Он поможет стабилизировать твоё состояние. Первое, что действует на наше здоровье — это наша психика. Когда она здорова, здоров и наш внутренний мир, — Юнги обнимает Тэхёна, который приятно обвивает руками в ответ. За эти пару недель Юнги стал ему как брат — старший брат-омега.       — Хочу признаться... Из-за того, что я часто курю, у меня тоже моментами не бывает течки. Поэтому, когда видишь меня с этим дерьмом, выдёргивай изо рта эту дрянь и туши ногами.       — Не кури больше, Юнги, — Тэхён так и делает, недокуренную сигарету вынимает изо рта Мина и тушит обувью.       — Не буду, — целует его в лоб Юнги и, смотря на кровавый закат, обнимает Тэхёна и тихо молвит:       — Как же хочется, чтобы этот закат не был отображением человеческой крови в небе.       — Пообещай мне, что спасёшь себя завтра, если что-то пойдёт не так, — Ким с такой болью смотрит старшему в глаза.       — А почему должно что-то пойти не так? Мы же с тобой команда, не так ли?       — Обещай, как тогда, когда меня подобрал и пообещал, что придёшь ко мне, — Тэхён хватается за его медицинский халат в кровавых пятнах, с былой надеждой вглядываясь тому в душу.       — Обещаю. Ты тоже береги себя, не смей отходить от меня, будь за моей спиной, я всё равно прикрою тебя собой, понял? — Юнги вновь играет в храброго омегу, но по итогу остаётся таким, какой он есть.       — А я прикрою тебя своей спиной, понял? — он это знает. Тэхён обязательно это сделает и больше никогда не даст никому умереть на его руках, потому что не переживёт больше.       — Обязательно, малыш, — улыбается Юнги, видя после смущение в глазах младшего и чудную улыбку, которую так рад видеть Мин Юнги.       За эти пару недель они стали друг другу как братья, что помогают, вытаскивают из сложной ситуации и поднимают на ноги. Бьются с собственными душевными болями во благо людям, потому что их цель, их призвание — спасать. В их судьбах было писано, чтобы защищать тех, кто хочет жить, кто должен жить. Они идут по стратегии, которую Тэхён навеки с уст Юнги запомнил — «Мстить, но на благо людям». Чем больше они спасут людей, тем хуже будет тем, кто потратил пули на души, которым удалось выжить.       — Расскажешь мне о своей семье? — так туго, с болью просит Мин Юнги, посматривая на Тэхёна, чтобы увидеть реакцию. Не сделал ли он этим больно, пытается увидеть в младшем, чтобы быстро попросить прощения и назвать себя идиотом.       — Это то, что никогда не умирает и не умрёт, оно живёт вот тут, — показывает на грудь, которая когда-то была ранена пулей, но сейчас там маленький шов, что говорит — здесь хранится его душа, в которой живёт его семья. — У меня было много братьев, маленьких. Пятеро: трое омег и двое альф — один совсем новорожденный, второму уже бы исполнилось три — Миён и Минжу. Киёку — пять, Субину — четыре, а Ушику — семь. Старшему альфе, храброму, хорошему, хранителю нашей семьи — Юбину — было двадцать. А я седьмой в семье, средний. Отец и папа — это пример настоящей любви. Они нашли друг друга на войне, друг друга на войне и потеряли… — Тэхён с таким восхищением о родных рассказывал, что жгучей болью по швам на сердце пробегала дикая молния. Ким её чувствует так сильно, что выть готов и рыдать. Но он такой сильный, что слёзы уже не роняет, потому что оплакивать больше не может, остаётся только любить навеки и гордиться.       — Я лишился семьи уже второй раз, — Юнги так курить хочет, но больше никогда. Обещает, что никогда сигарету в рот не возьмёт, потому что дал слово Тэхёну.       — Расскажешь о первой? Как так получилось, что у тебя появилась новая семья? — Тэхён с таким сочувствием смотрит на Юнги, желая уткнуться в его пахучую шею со вкусом сакуры.       — Семь лет назад, когда они только собирали свою армию «Чужих», они забрали моего брата, который не хотел вступать в их колонию рабов, поклоняющихся этому уроду. И чтобы приручить его, они привезли нас и на глазах его убили всю мою семью, кроме меня. А позже привели меня и изнасиловали, заставив продолжать смотреть. Мне было одиннадцать, — на этих слова Тэхён парализовано зависает на нём. Всматривается в его глаза, находит реальность под своими ногами, не выдерживает и обнимает Юнги.       — Когда я посмотрел в глаза брату, я понял, что он не посмел взглянуть на это, даже будучи ослепшим. Вместо этого он чувствовал, слышал, нутром ощущал, от боли умирал, потому что этот урод, который посмел меня тронуть, выдрал газом ему глаза, — Тэхён удивляется выдержке Юнги, почему он такой сильный? Почему об этом рассказывает, но успокаивает, поглаживая по спине Тэхёна, что притулился в объятия парня, хоть эта поддержка необходимо Юнги в первую очередь.       — Он закопал меня живьём, пока я ещё дышал. А рядом был мой брат-альфа, который ничего не мог сделать, потому что был в шоке от убийства родителей. Он пустыми глазами смотрел сначала на это. А потом смотрел, как насилуют, живьём хоронят в землю, как уничтожают его брата, которого он безумно любил, — Юнги сложно становится, вспоминая про брата, ведь он так его любил. Любил сидеть на его коленках, когда тот приходил весь в саже от угля на лице, а маленький Юнги обожал рисовать на его лице узоры. Чимин всегда что-то приносил ему, любил радовать, сидеть с ним. Они не могли друг без друга и дня. А сейчас Юнги подсел на сигареты, чтобы тушить боль этим дымом, хоть и очень нуждался в запахе своего брата, в его силе, защите, любви.       — Как? Как тебе удалось выжить? Как удалось сбежать оттуда? — у Тэхёна руки трясутся, он так крепко держится за Юнги, как будто сам сейчас упадёт от этой ранимости, хоть падать должен был Мин, но он сильный, он оставил это всё в прошлом, закурил всю боль сигаретами. Но, отказавшись сегодня ради Тэхёна от них, ему будет больно, он будет нуждаться в альфе, будет нуждаться в том, кого так сильно любил…       — Меня вытащил какой-то альфа. Из-за того, что я пролежал там минут тридцать без воздуха, мне было сложно даже глаза открыть и посмотреть, кто это был. Но я помню этот запах, сильный запах альфы, я не могу это объяснить, потому что он не мой альфа. У него не было души, но он меня спас, на его ключице лишь надпись — «Чужой» с рисунком креста. Меня это по сей день волнует. Почему он спас меня? Тот, который должен был добить, он на руках отнёс к лесу и шепнул на ухо: «Твой брат мёртв». А на утро, когда я очнулся, я бежал по тому лесу и наткнулся на лесника, что забрал меня в свою семью и воспитывал как родного. Они были семьёй верующих, поэтому были добры ко мне. После я окончил мед училище и сейчас я с тобой, — Юнги крепко держит руку Тэхёна, давая понять, что ни за что не отпустит.       — Как звали твоего брата?       — Чимин, — с болезненной тяжестью произносит Юнги, вспоминая. На душу кровь льётся, не может без сигарет, которые глушили те воспоминания, но борется с собой, помня об обещании никогда их больше не курить.       — Приёмный старший брат, — уточняет. — Родители взяли его, когда не могли завести ребёнка из-за проблем со здоровьем папы. Помню, как он называл меня Тигриско, потому что в детстве я имел рыжие веснушки, — как же Юнги его не хватает…       — Прости, что разворошил прошлое, — Тэхён берёт две руки Юнги в свои и от неловкости глядит в землю, что покрыта тёмным светом кровавой луны.       — Не разворошил, они все тут, навеки, — показывает на сердце Юнги и нежно улыбается.       — Я тебе не заменю твоего брата-альфу, но могу быть хорошим братом-омегой, я это умею, — Тэхён так нежно глядит в его глаза, что Юнги невольно им восхищается, не может не улыбнуться и не обнять в ответ своего «брата».

* * *

      1921 год       В семье Мин родился омега. Его Мин Чимин сам назвал Юнги. Чимину было на то время семь лет, он любил играть со своим братом, что явился в их дом и принёс много радости его родителям. Чимин не мог оторваться от маленького омеги, всё время наблюдая за ним. Играл, когда тот подрастал. Учил его говорить, и первым словом омеги стало именно «Чимин».       Когда Юнги было четыре, а Чимину — одиннадцать, альфа всё время носил на руках Юнги, не отпускал, гладил, сажал на свои колени, играл с ним. Но когда родители заметили как альфа в свои четырнадцать внюхивается в светлую макушку семилетнего омеги, как с дрожью в ногах лижет его шею, они поняли, что природа пошутила злую шутку над альфой и омегой, наделив необычным даром — быть истинными, даже если вы братья по крови.       Родители внушили семилетнему Юнги, что Чимин приёмный ребёнок и не родной по крови. И сменили фамилию Чимина на «Пак», чтобы не испортить ребёнку психику, когда тот узнает, что родной брат — истинный омеги. Родители первое время запрещали Чимину даже общаться, дружить, смотреть в его сторону. Разделили их по разным комнатам, чтобы уберечь омегу от сущности альфы.       Позже родители осознали, что над природой суда не будет и таковым ему и быть. В шестнадцать лет уже Пак Чимин почувствовал, что не может существовать без Юнги. Он боялся прийти домой и увидеть там младшего, его запаха сакуры ощутить, потому что боялся навредить. Но альфа берёг его, пылинки сдувал, любил, но никогда не обижал, никогда страшных вещей не делал. Он родителям говорил, что ни за что не обидит его, что не будет вступать в интимную связь с братом родным. Но старшие ведь хорошо знают, что это невозможно. Без истинного жизнь очень плохая, а жить с омегами, которых не любишь, как на перевалочных пунктах — это не выход, это не жизнь…       В семнадцать лет Пак начал работать на шахте, все свои заработанные деньги тратя лишь на брата. Вкладывал в его учёбу, в его развитие, он хотел лишь лучшего для него. Когда Юнги было одиннадцать, он впервые порезал руку серпом, когда косил траву для кроликов. Чимин тогда вернулся с работы, увидел плачущего Юнги, который даже родителям о порезе ничего не сказал, плакал в куртку и лепетал лишь единое — «я ждал только тебя», что по швам разрывало Чиминово сердце.       Он увидел кровоточивость на его ладони и большую рану от пореза. Чимин немедля вызвал врача, что зашил глубокий порез. А сам Пак в это время умирал от боли, потому что безбожно переживал. Когда омеге больно — Чимину сильнее. Когда Юнги плачет — Чимину ещё печальнее, на сердце дыра образуется, что в пропасть все самые красивые моменты с ним поглощает, его изнутри убивает. Но Чимин борется с этим, любовью к омеге пропасть в душе своей загораживает. Когда видит его глаза красивые, на душе спокойнее, он жить заново хочет, воздух чище становится, дышать легче уже.       Чимин всю ночь не спал, слыша плачущие всхлипы омеги, когда в температуре стонал от того, что инфекцию ржавым серпом в кровь занёс. Пак рядом всю ночь пробыл, внюхивался в его сладкий запах сакуры, который внутреннего альфу пробуждаться заставлял. Но Чимин настолько был испуган за омегу, что думать о прошлом себе не давал, кусал свои руки, чтобы боль ощутить, такую же, как и Юнги сейчас ощущает, но это не помогало. Однако приносили боль другие мысли — он никогда не сможет быть для него любимым по-настоящему, лишь в качестве брата, которого он должен оберегать как родного, а не истинного.       А что потом? Потом покушение на шахту, покушение на жизнь родителей Чимина, которых убили на пустых, полных горя и ненависти к этим ублюдкам глазах. А потом смерть тех, кого он так сильно любил, которые дали ему это ненавистное прозвище «Пак», под которым он скрывает свою сущность, свою любовь к родному брату. А потом на его пустых, полных любви к нему глазах изнасиловали одиннадцатилетнего омегу Юнги, что молил Чимина спасти его, помочь, а тот лишь чувствовал, как из его глаз текут кровавые слёзы, с его губ капают кровавые слюни, как у пса, который хочет врагу глотку перегрызть за того, кого он так безбожно любит.       Он обещал себе, что жизнью за него пожертвует, что будет охранять, что никому в обиду не даст и позволит быть с тем, кто подарит Юнги любовь. Пусть Пак и помрёт от ревности, но глупостей делать не будет, хоть и так сильно любит… Он уши хотел гвоздями заткнуть, чтобы не слышать болезненные стоны омеги, которого так похотливо насиловали. В тот момент Чимин Бога благодарил за то, что ему глаза выпалили, потому что он бы не смог на это смотреть, он бы умер от боли, он бы перегрыз эти цепи, которыми скрепил его душу Хосок.       Но тогда он ничего не мог сделать, только прыгать на электрическом стуле, что включал Чонгук и насмехался, наблюдая, как тот разрывается от боли. Пустыми глазами пытается рассмотреть лицо своего брата, лицо врага, который это делает, хочет плюнуть в самую душу и заразить своей ненавистью к нему, от которой он сдохнет. Но он не мог ничего сделать, кроме как реветь волчьим воплем и проклинать тех, кто делает с его любовью это.       А потом Чимина, как собаку на цепи, проволокли по кровавой земле к полю, где на его переполненных горем глазах закапывали Юнги в землю. Он слышал его вздохи, он слышал его стоны, мольбы, слышал его последнее «Чимин, спаси», «Братик, ты же обещал, что не бросишь меня». Эти слова по сердцу ранами его кромсали, убивали не только морально, но и физически. Душу прокалывали острыми ножами. А Чимин в то время так нуждался в этом по-настоящему, чтобы к нему подошёл Хосок и так и сделал — вставил в его сердце нож, выковырял душу, смотря в эти пустые, наполненные ненавистью выпаленные глаза.       Чимин слышал последние вздохи сквозь метр земли, где задыхался его омега. Где покоится и сейчас его омега, куда часто приходит Чимин и лежит сутками на этой земле и человечность вспоминает после отходняков от наркоты. А потом идёт новую дозу принимать и убивать таких же безвинных, как и его омега — любимый Мин Юнги, за которого он глотку Хосоку вечность перегрызть хочет. Пак пообещал, что убьёт его. И его смерть будет страшнее — Чимин так же будет смотреть своими безжизненными, полными ненависти глазами на то, как его трахают толпой, и собственными руками отрежет его половой орган, которым он ребёнка трогал. Он своими же руками закапывать в землю будет живьём и слышать его последние вдохи.       Чимин никогда не простит. Даже будучи под наркотой, он ненависть ощущает, он эту боль слышит, что рвёт его душу. Она кричит те слова последние, которые Юнги под землёй произносил с на последнем издыхании: «Братик, ты же обещал, что не бросишь меня». Он каждый раз это в голове прокручивает, пальцы на оставшейся руке грызёт, чтобы душевную боль успокоить. А позже к Хосоку приходит, чтобы ещё дозы дали, потому что он боль даже под сильной наркотой чувствует. Хочет больше, чтобы не сдохнуть от того, что так больно режет его душу, которая после двух кубиков зверя из него делает.       А после начинает безбожно убивать таких же, как и невинный Юнги. Хосок лишь довольно злорадствует, ведь думает, что Чимин на эту хрень подсел и по своему желанию уничтожает, но тот лишь наркотой боль глушит. Те крики в страшных снах видит, теми стонами во сне бредит, когда наркотики отпускают. Он дёргается, ночами не спит, от боли в костях умирает, а от ломки блюёт и трясётся. Пальцы кусает, потому что вколоться хочет, но вспоминает, что убивать придётся, то начинает кусать тех, кто колит его.       Чимин никогда! Никогда. Не забудет. Юнги. Того, кого он так сильно любит. Кого он так и не спас. За кого он сейчас глотку себе рвёт, что не спас. Что не смог сдержать обещания — не спас братика. Которого так любит. Который его истинный. Умер. Его убила мразота, которую Пак так хочет прикончить, закопать, но под наркотой он хочет убивать только невинных людей, а с Хосоком, наоборот, коммуникабельно вести себя. На второй день после пробуждения от уколов ему становится противно, что своей спиной Хосока, мразоту, прикрывал.       Ненавидит.       И убьёт.       В своём разуме.

* * *

      — Мы должны прорвать их линию обороны. Это несчастные партизаны, которые взяли вилы и хотят нас как-то прогнать, придурки тупые, — водя чернилам по карте стратегии, Намджун плюёт на землю и злобно ставит крест на том месте, где завтра им нужно будет начать наступление с зачисткой этого дерьма, что пытается остановить с палками целую армию.       — Нам всё равно нужно брать большую армию. Может, они лишь прикрываются людьми с палками, а наступят на нас с обеих сторон уже другие, с оружием, люди, — Хосок обводит его крест пальцем и пытается ближе подойти, чтобы внюхаться в его приоткрытую рубашку, где пахнет им, самым прекрасным омегой, вот за кого война должна быть, за самого прекрасного омегу, за любовь, за его запах, чем за этот грязный мир. Вот за кого нужно сражаться.       — Уверен, что вы с Чимином и Чонгуком скорее справитесь, чем эта кучка дерьма, которая летит как пушечное мясо. Умирают от обычного укуса омеги, когда пытаются убить его, — Намджун раздражённо поглаживает пальцами виски. Собравшись, изучает карту дальше, смотря на те территории, которые мечтает отобрать. — Возьмите самых сильных солдат и отправляйтесь завтра утром туда. Меня уже тошнит от одного слова «люди», они даже в пролетариат не годятся, они грязные для этого мира, их нужно уничтожать, они портят мой мир своим существованием.       Хосок чувствует, как с поля в их палатку воздуха свежего занесло. Тот глаза закатывает и щёки изнутри кусает, когда ощущает, как воздух развивается по помещению, а Намджун расстёгивает ещё одну пуговицу на рубашке, где от его тела несётся запах Джина. Этот сладкий, мать его, запах персика. Хосок скручивается в мелкие кусочки, губы кусает, чтобы не кончить. Зверя своего угомонить не может, мысли пошлые в голову лезут, но он перебивает их, заглушает жестокими планами на завтра.       — Расслабься сегодня ночью, завтра будет очень нервный день, — Намджун принимает от беты кофе, который был приготовлен на полевой кухне. Тот садится на военное раскладное кресло и, наблюдая за Хосоком, попивает напиток.       «Расслабиться смогу только с тем, кого трахаешь ты», — про себя думает Хосок, безразлично посматривая на Намджуна, что в таком спокойствии попивает свой горячий напиток.       — Ты можешь взять любого омегу, которых привезли, чтобы ублажать наших солдат. Они очень красивые, поверь мне на слово, — Намджун нервно разливает на себя кофе, когда по ту сторону палатки сработала артиллерия для учения.       «Самый красивый омега — тот, которого ты в своей постели ласкаешь», — Хосок зовёт в палатку бету, чтобы та забрала посуду и подала сменную одежду Намджуну.       — Мне с такой любовью Джин этим утром гладил эту рубашку, а они взяли и всё испортили, чёрт. Спали её вместе с теми, кто нарушил мою трапезу, — бросает в бету Намджун рубашку, оставляя своё тело полностью обнажённым и надевая на себя сухую одежду.       — Позволь мне это сделать, — Хосок хватает из рук беты ткань и просит глазами на выход, а Ким подаёт пальцами добро. Чон довольно выходит из палатки и садится в свою бронированную машину, едя в особняк главных Чужих, где чувствует себя как дома, называет домом, как Чонгук — пыточную; как Чимин — комнату с четырьмя стенами, где он мучается от передозировки и мечтает кого-то потравить газом; как Хосок — балкон, где он вновь мечтает увидеть его Джина, что сладко спит с тем, кого не любит.       Хосок прибывает в особняк, где за каждым углом, за каждой дверью, за каждым деревом охрана. Он спешит в свою комнату, пропитанную холодом и мрачным запахом крови, что оседает там, когда альфа возвращается с пыточной. А смывает этот запах с таким наслаждением, как будто с триумфом. Чон садится в своё кожаное кресло и наливает в стакан дорогой коньяк, которым греет язык. Тот начинает неметь, а конечности расслабляться. Он приказал бете привести самого красивого омегу, что сможет ублажить его так, как удовлетворяет Намджуна Джин, хоть кроме новых территорий, ему больше ничто не принесёт оргазм.       Хосок пялится на сочную задницу омеги, сбрасывающего с себя шелковистый костюм. Он бросает ему в ноги рубашку Ким Намджуна с пятном и молвит:       — Надень.       — Зачем? Вам не нравится моё тело? — прикрывая своими руками обнажённое тело, растерянно молвит распутный омега.       — Я хочу трахнуть тебя именно в этой рубашке, — Хосок думает лишь о другом омеге, который пропитал своей любовью и прикосновениями эту ткань, когда гладил её для Монстра. Тело Намджуна пропитано запахом сочных и сладких персиков, этот запах сосредоточен и на этой рубашке. Поэтому Хосок хочет трахать этого левого омегу, чувствуя запах Джина — того, кого он так хочет в свои лапы, в своё сердце принять, которое на куски крошится, когда он его видит, чувствует, хочет…       — Как скажете, — омега поднимает под ногами ткань и надевает её, не обращая внимания на кофейное пятно на ней. Он садится на Чона, что освобождает своего зверя от ремня, и входит в омегу, который нежно хватается за его кудрявые волосы. Хосок не разрешает, тянется носом к воротнику, внюхивается в него, получает массу удовольствия, его зверь наполняется похотью, он хочет двигаться сильнее в этом омеге. Закрывая глаза, представляет, что на нём сидит Джин. Он чувствует его запах, поэтому и наливается страстью. Омега скачет на его члене, а Хосок с закрытыми глазами мечтает их открыть и увидеть на себе Джина.       От алкоголя, что мягко разгоняет кровь в организме Чона, и от прибывшего оргазма бредит, стонет, с его уст вырывается имя Джина. Альфа вновь внюхивается в воротник, лижет ткань, насаживает на свой член омегу и дотрахивает. Хосоку больше удовольствия приносит эта рубашка и её запах, чем сам омега, которого он трахает. Если бы не этот аромат, никакой бы омега не помог ему, лишь эта одежда Монстра, пропитанная его омегой. Он бы дрочил на неё, трахал её.       Хосок кончает на рубашку, ещё раз внюхивается в неё и получает жестокое удовлетворение. Он откидывается на спинку кожаного кресла и открывает глаза, возвращаясь в реальность. Видит перед глазами потолок, который с таким же одиночеством и тоской смотрит на него. Потом оглядывается на омегу, натягивающего на себя костюм, и нервно стоит перед Чоном, ожидая, что тот оставит его на эту ночь с собой, но слышит лишь безразличное:       — Убирайся.       Тот покорно уходит и закрывает за собой двери. Он идёт по коридору и сталкивается с очень красивым омегой, который, прогуливаясь по ночному саду, решил вернуться назад. Его прекрасная синяя свободная рубашка открывала вид на его ключицы, а полупрозрачные белые брюки смотрелись на нём очень изящно, они подчёркивали его сексуальность и прекрасные ягодицы.       — Почему ты ходишь тут? Это зона главных Чужих, кто тебя сюда пропустил? — Джин нервно отходит от омеги, боясь, что тот сделает с ним что-то, потому что от таких незнакомцев, которых только привезли хрен знает откуда, можно ожидать чего угодно.       — Меня отправляли к Господину Чон Хосоку, чтобы удовлетворить его, — омега нервно наклоняет голову. Ким спокойно освобождает проход и глазами показывает, чтобы тот уходил.       Джин по швам на сердце разошёлся, он как будто ток на своём теле почувствовал, нож в сердце… Его имя на чужих устах, как газом в глаза, а его запах с тела чужого омеги, как дорогой парфюм, который по карману только избранным, но точно не ему. Он кусает от ревности свои губы и возвращается в полную холода и тоски комнату, где эту ночь он в одинокой постели будет спать, ведь Намджун остался ночевать в поле до рассвета.       Тот не успевает развернуться, как видит на полу платок, что уронил омега со своего костюма. Ким поднимает его и преподносит к лицу, внюхивается и чувствует запах альфы — острый цитрус, который засел в носу омеги и возбуждение заставляет ощущать.       — Почему меня влечёт к тебе? — он сжимает в кулаке платок и идёт в свои покои, где будет проводить эту ночь в одиночестве, но уже с тонкой тканью, которая пахнет его запахом. Он им перебьёт запах Намджуна, что только раздражает Джина, которому дышать тяжело в этом воздухе, где обитает запах его альфы.       Хосок выходит на балкон, надеясь увидеть того, кого только что, трахая другого омегу, представлял. Внюхиваясь в его запах, который оставил на теле и рубашке того, с кем в постели каждую ночь спал. Как же Хосок ему завидует, как хочет оказаться на его месте, ощутить то, что ощущает Монстр, но не может…       Нельзя.       Чон так и стоит на балконе, пытается дождаться там Джина, смотрит на его балкон напротив, его покои, в которых горит свет, но самого омеги нигде нет… Чон дышит свежим, ночным воздухом, но хочет его шеей. Он дышит кровью, что доносится с пыточной, она находится глубоко прямо под ним, но хочет дышать его плотью, чувствовать его запах на своих губах, а потом нежные губы, и после на себе его видеть.       Он так и не вышел.        Чон простоял там пару часов, увидел, как выключается свет в его покоях, на что и выключилось сердце Хосока. Он так его и не дождался, так и не увидел эту красоту, которая мотивировала Чона на то, чтобы возвращаться сюда вновь, это лучше любых наркотиков, это лучше любого алкоголя, любовь — такая тяжёлая штука…

* * *

      Чонгук смотрит на звёзды, которые так странно плывут по небу, по космосу. Он засмотрелся, как ребёнок на это и не может отвести взгляд. Альфа закончил работу в пыточной, а Чимин в подземелье потравил газом тех, кого наказано жестоко убить. Его вновь на ночь обкололи и отправили спать, чтобы на утро сделать это вновь, выбивая из него того Чимина, который был семь лет назад. Но даже сильная наркота этого не сможет сделать, так как в нём живёт Юнги, что не даёт выбить из себя человека, потому что он умеет любить, в отличии от Чонгука. В Чоне не было за что ухватиться, чтобы жить с надеждой, чтобы жить с желанием мстить. У него была одна семья, которую из него выскребли пытками, которую вырезали из его сердца…       Чимин мучается в своей комнате от передозировки, он блюёт, мечтает опустошить весь свой организм вместе с органами, чтобы наконец-то сдохнуть и встретить под метром земли свою любовь, своего Юнги, своего истинного омегу, которого он так и не спас. А Чонгук не умеет спать, поэтому так до рассвета и простоял, наблюдая за звёздами, которые под утро ушли в светлое небо, а взамен вышло солнце, умиротворяя тех, кто любит убивать, чтобы идти в поход на зачистку тех, кто любит жить.       Хорошие воспоминания также легко стирают из памяти весь негатив. Все мы люди. В наших отношениях не всегда всё бывает радужно. Ведь жизнь — это инь и ян: смех сопровождается слезами, положительные эмоции мешаются с отрицательными — такое сожительство в обществе. Но довольно трудно разглядеть, когда именно весы теряют равновесие и клонят в пользу отрицательного бремени. Но именно в решающий момент хорошие и приятные воспоминания закрывают глаза, сбивают с верного пути. Мы забываем всю пережитую жестокость в надежде получить только хорошие моменты.       Таким образом, существует немало причин, почему люди прощают жестокость по отношению к себе. Но есть надежда, что рано или поздно нам надоест наступать на те же грабли, и мы научимся распознавать правдивые слова от лжи.       Чимин точно знает, что никогда не простит, никогда не познает на добровольной основе вкус жестокости со своих рук к этим людям. С одним лишь исключением, когда он будет убивать того, кто тронул своей грязной, жестокой, мразотной плотью того, кого он так любил и любит даже сейчас. Когда он гнил под метром земли, куда альфа приходит получить новую дозу боли, а потом в комнату Хосока, где он обкалывает его тем, что нихрена и никогда не заглушит боль, что рвёт его душу в клочья… Это гораздо больнее, чем потом мучиться от передозировки, от отходняков.       Это гораздо больнее — получать дозу от того, кто убил его сокровище…

* * *

      — И пускай этот гнилой мир будет моим процветающим садом Эдем, — Намджун поднимает бокал красного вина цвета крови и выпивает до дна. Возле него стоит Хосок, который вытирает губы от жгучего виски,а рядом Чонгук, который не пьёт ничего. За столом нервно стоит Чимин, что не может руки свои никак успокоить, которые убивать хотят. Пару часов до этого Хосок его привязал к батареи, чтобы уколоть, потому что тот сопротивлялся, впервые за пару лет, что очень удивило Чона.       Мудрое утро не очень мудрых людей, которые ещё не получили того, что так хочет Монстр, празднуют свой будущий триумф, перед тем, как пустить армию Чужих и главных Монстров: Зверя, Дьявола и Оборотня в бой. Чонгук всё так же неподвижно стоит, ему Хосок подаёт бокал с вином, что тот безразлично принимает и выпивает, а Чимин уже пятый стакан коньяка залпом вливает в себя, но от тряски и желания убийства не освобождается. Ещё немного и он перегрызёт глотку рядом стоящему бете, что приносит подносы с свининой и красной икрой.       — Может, проблема не в наркоте, а в том, что ты импотент? Омег полный дом, почему не берёшь себе кого-то? — Хосок с ног до головы осматривает альфу, который зубами в его глотку вонзиться хочет, вырвать его глаза, что он у него отобрал.       — Да пошёл ты, — по слогам нервно произносит Пак. Чонгук глазами говорит Хосоку, чтобы тот прекратил и не провоцировал, пока альфа в таком состоянии. Это опасно, но Хосок любит играть с огнём, он сам олицетворение огня, что сожжёт всех, кто находится рядом.       В зале для церемоний, где обычно главные Чужие отмечают свои победы и триумфы, становится тихо, когда в неё заходит Ким Сокджин, который подходит верно к своему супругу и обнимает его сзади, на что Намджун нежно целует ладони омеги и приглашает присесть рядом, видя после покорное повиновение.       У Хосока нутро сжимается, когда он спустя полгода его так близко видит, его запах возле себя настоящий ощущает, не с чужого тела, не с чужой одежды. Чон на замок свои глаза закрывает, чтобы не смотреть на него. Знает, что может засмотреться, за что Монстр ему потом глаза собственными руками выдавит. Чон изнутри щёки свои кусает, чувствует, как скулы сводит. Думает, лишь бы не смотреть на омегу, но не получается. Альфа берёт со стола свой бокал и к губам подносит, на него взгляд направляет и изучает каждый сантиметр его лица, его губы. Когда глотает этот наполненный спиртом напиток, представляет, что это он своими губами к нему прикасается, но ни один алкоголь не сравнится с его соком на языке, что бы он в своём рту хотел почувствовать.       Чон в его приоткрытую блузку фиолетового цвета заглядывает, где душа его яркая светит, тело своим сверкает, теперь то Хосок не в трёх метрах на балконе это тело видит, а перед собой, в ста сантиметрах от себя. Он хочет его белоснежного и прекрасного тела, но ему хватает и этого, чтобы возбудиться, чтобы в трубочку согнуться и нутром почувствовать, как же он хочет его. Как он хочет хотя бы прикоснуться к нему, не говоря о сексе. На его руке золотистый браслет с красными камушками, который не сравнится с тем, какой он в своей полноте прекрасен. Хосок бы все бриллианты мира ему отдал, душу свою ему продал лишь за один поцелуй.       «Джин за бесценок готов отдаться, и не только поцеловать».       Хосок молчит, всё глядит на его шею, как на ней вены пульсируют, в которые он зубами вонзиться хочет. А когда омега дышит, ему самые грязные мысли в голову лезут, но он держится, лишь бы зверя из штанов не выпустить, потому что не готов на месте получить пулю в лоб за то, что тронул омегу Монстра, который собственными руками должен в своей постели ласкать.       Джин в это время пожирал его взглядами, сжигал единым «почему ты не смотришь на меня?». Хоть он слеп, не видит, что Хосок целое мероприятие это и делает, зверя своего внутреннего успокоить не может, кончить не пытается, лишь держит себя в узде, чтобы спустить это где-то в четырёх стенах. Хоть и знает, что уже не получится, потому что рядом не будет его, того, на которого у него все внутренности встают, не только член.       Джин перед тем, как выйти к супругу, сто раз обдумал это, потому что хорошо знал, что и Чон там будет. Тот, на которого Джин целую ночь дрочил, мечтал о нём, внюхиваясь в платок, что пропах альфой, его запахом мускусного парфюма, но его родной запах цитруса ещё больше привлекает. Который таким любимым и истинным для Джина стал, что он жить без него не может, дышать и существовать. Поэтому и вышел сейчас сюда, лишь бы насытиться его запахом, потому что платка ему было мало, он хочет пропитаться его вкусом, чтобы представлять в постели, что он его альфа, а после нюхать свою кожу, на которой выдуман его запах. То же самое думает и Хосок.       Джин пьёт уже второй бокал вина, что обвивает его организм пьяным омутом, от которого ему хочется танцевать и петь. Но он же хорошо знает, что это не от алкоголя, а от Хосока, взгляды которого он уже начинает замечать на себе и довольствоваться, мол, ты ещё не видел, как я хорош. Но когда Чон возвращается к темам про настроение общества, к Монстру, он теряет надежду, что хоть немного ему интересен. Он, растерянный, думает, что вообще не привлекает никого в этой зале, даже самого Монстра, с которым в постели спать стало прохладно. Джин хочет того, кто укроет его тело горячим дыханием и навеки согреет, и он хорошо знает, кого хочет.       — Ангел? — нежно обращается к Джину Намджун, на что тот пьяно кивает и облизывает свою губу, на которую упала капля вина с бокала, когда преподносил тот к губам. — Скажешь что-то моим лучшим солдатам — монстрам, чтобы взбодрить и настроить в поход на войну? — Джин растерянно смотрит в глаза Хосоку, что в изящной улыбке разошёлся, а Чонгук от безразличного сна проснулся и вскоре взялся за бокал с виски, чтобы с интересом услышать нежный голос омеги. Чимин всё так же нервно сидел и пялился в глаза самой смерти — Хосоку, которого даже с уколом ненавидеть начал. Но когда Чон это чувствует, колит ещё один кубик, после чего Пак начинает с ним общаться, как брат и рассказывать обо всём, что происходит в его голове.       Джин хватается за бокал вина и, нервно кусая губу, выдумывает, что сказать. Поднимает бокал вверх, мечтает сказать лишь одно: «Хосок, вернись ко мне живым, потому что я мечтаю о твоих губах», но лишь растерянно молвит:       — Я хочу, чтобы у вас получилось то, что вы затеяли. Возвращайтесь поскорее. Вы наша опора и защита. Мне спокойнее, когда вы все в особняке, — Джину противно это произносить, потому что он против этого ада, что творится вокруг, но самолично только что благословил на жестокую резню тех, кого так сильно любит.       «Обязательно вернусь, потому что сдохну без тебя, без твоего запаха и глаз», — где-то про себя шепчет Хосок, мечтая окунуться в его сладкие, полные спирта губы.       — Я мечтаю сдохнуть уже наконец-то, а ещё больше мечтаю всадить ствол пистолета в Хосока и вытрахать его им, а потом зарыть в землю, — Чимин сжимает от злости в своей руке бокал, что лопается, пуская по мраморному столу багровую кровь.       — Я думаю, ты мало ему вколол, — Чонгук подходит к Чимину и держит за плечи, пока Хосок подступает за ним, зубами достаёт шприц с упаковки и заправляет наркотой, что обязательно носит с собой для Пака. Он колит ему в шею, а Чимин от пены во рту захлёбывается и новыми глазами в пустоту смотрит, на Монстра, в саму его дырявую душу. Успокоился, теперь неподвижно сидит и смотрит в одну точку.       Джин с такой болью на это смотрит, на его сердце швы лопаются, когда видит Чимина в таком состоянии, что свою человечность хочет выпустить, но его блокируют этими уколами, которые чудовище из него делают.       Джин рвёт на себе кусок ткани и, облив рану Пака алкоголем, обматывает его руку. Хосок на это смотрит неподвижно, как он руками своими его касается, как нежно руку завязывает и кладёт ему на колени. Чимину в этом мире, единственному, одному на миллион только что повезло. Хотел бы Чон оказаться на его месте, чтобы его так же коснулись. Он бы эту руку долго не мыл, целовал и с губ не спускал, а тряпку, что из своей рубашки омега вырвал, которая на его теле покоится, хранил возле сердца.       Хосок от дикой ревности внутри переворачивается. Как болгаркой ему на сердце пишут: «Завидуй молча». Чувствует, но не сдаётся, чтобы видом своим не показать, что омега Монстра ему не безразличен. Тот нервно достаёт из своего кармана косяк и выходит на улицу, не видя, что Джин грустным взглядом его провожает. Чон хочет чувствовать, как он его своим взглядом прожигает, но не верит в это, хоть так оно и есть.       Ким Намджун выходит из залы и идёт в свои покои, оставив Зверя, Дьявола и Оборотня отдыхать перед бурей. За ним идёт и Джин, которого глазами позвал за собой альфа. Он ведёт его за руку и мечтает окунуться в его шею, чтобы тот расслабил его, но помимо этого думает, смогут ли они принести ему то, чего он так хочет? Он озабоченно мечтает получить то, что затеял. А секс для него — это лишь опустошение от природных потребностей, но он не расслабляет, не ублажает, не удовлетворяет, не помогает.       — Намджун, можно, чтобы по этим коридорам не ходили другие омеги? Я боюсь, что они могут быть опасными, — неуверенно произносит омега, на что альфа останавливается и в его глаза всматривается, понять пытается, к чему он это.       — Они ублажают моих воинов, которые под одной со мной крышей живут. А что к безопасности, ты думаешь, что альфы не смогут себя защитить? Если ты видел в этом коридоре омегу, значит, он ублажал Хосока, мою вторую руку, человека, который за мгновение откусить голову зубами может и пули в лоб пустить, — Намджун устало глаза закатывает.       — Я за свою безопасность волнуюсь, — Джин так нагло врёт сам себе, он нихрена не боится, он просто ревнует. Он не хочет осознавать то, что какой-то омега касается его губ, а альфа трогает своими руками тело другого.       — Боишься? Ты в особняке Монстра, самого страшного человека в мире. Вот кого тебе нужно бояться, а не омег, которые текут от одного слова «альфа». Ты должен благодарить меня за то, что находишься в таких хоромах, под охраной, которые мир захватить могут, ешь дорогую еду, пьёшь дорогие напитки, носишь самые дорогие вещи и украшения, а не гниёшь в сырых окопах и не удовлетворяешь моих солдатов.       — Ненавижу тебя, — по слогам шепчет Ким, на что мгновением получает красный след на щеке от руки Намджуна. Джин падает на колени и прислоняет ладонь к своей щеке, что горит не от боли, а от обиды. Он не любит этого человека, но должен падать перед ним на колени и молиться, благодарить за эту «прекрасную жизнь».       — Вот тут твоё место, — Намджун переступает омегу, хватая за руки, и тянет в спальню. Джин цепляется за дорогие ковры и стирает свою кожу на руках. Переводит взгляд и видит Хосока, который всё это время смотрел на это и слушал их разговор.       Хосок просто засмотрелся на его спину, которая светилась яркими крыльями из его блузки с открытой спиной. Чон дёрнулся, когда увидел, как Намджун поднял на него руку. Хотел сделать так же больно и ему, но остался стоять на месте, безразлично, но внутри с такой болью провожать взглядом омегу, которого волокли по полу в спальню.       Через пару часов Джин сидел в ванной и горячей струёй обдавал свою кожу, которая стёрлась до крови. Он вытирал её от касаний Намджуна, от поцелуев, от взглядов туда. Он вновь сегодня был для него игрушкой, перевалочным пунктом, от которого он может пустить семя. Омега одевает на себя бархатный халат и выходит в сад, садится на свежескошенную траву и смотрит на стену, что закрывает весь вид на небо, природу. Этот трус загородил особняк, чтобы никакая гнида не прошла, хоть гнида тут только одна — Монстр.       Джин плачет в колени, что притянул к своим губам. Но вмиг почувствовал его запах. Того, кого так сильно хочется обнять, уткнуться в шею и поцеловать в губы. Он — единое спасение для дырявой поломанной души.       — Больно? — безразлично, впервые за семь лет произносит что-то ему Хосок.       — Что? — в непонимании спрашивает Джин. Он вытирает свои слёзы, а Хосок замечает его искусанные руки от зуб Монстра и тело, что в красных пятнах от горячей воды, царапин, ногтей омеги, когда он тёр свою кожу от такой любви.       Хосок приседает к нему на корточки и поглаживает его правую щёку, на что Джин вздрагивает и с таким желанием хочет, чтобы альфа продолжал. Он так хочет вцепиться в его губы…       — Очень больно будет, если ты уберёшь свою руку, — Джин накрывает её сверху своей и крепко держит на щеке. Хосок не отпускает, всё смотрит в его глаза и мечтает коснуться губ омеги. Внутри всё так ослабло, его сущая натура альфы хочет искупаться в нём, в этом самом прекрасном омеге на земле.       — Не отпущу, потому что сам погибну без тебя, — Хосок тянет его на себя и нежно хватается за его губы. Джин отвечает с такой жадностью, как будто сейчас выйдет Монстр и разорвёт их страстный поцелуй, который так на большее переходить зовёт.       — Как я долго об этом мечтал, — нехотя отстраняясь, произносит Хосок. Джин вновь касается его губ, кусает их, языком изучает, чтобы на ночь запомнить и мечтать о них, кончать и не спать.       — Ты даже представить не можешь, сколько я этого ждал, — отстраняясь от альфы, произносит Ким. Хосок слизывает оставшийся сок на губах от поцелуя Джина и чувствует его запах внутри себя, кайфует, внутри сжимается, сердце бешено бушует. Так его хочет. Зверь под замком рвёт цепи, в его кожу впитаться желает. Этот запах персиков на себе ощутить стремится и на веки от этого умирать.       — Пойдёшь со мной туда, где нет стен, где намного свободнее, чем здесь? — Хосок подаёт ему руку, а омега, конечно же, хватается в ответ.       — Я подойду куда угодно с тобой, — Джин наконец-то его касание впервые на своей руке ощущает. Его нежная ладонь, что только что поглаживала щёку, а сейчас так крепко держит его руку и ведёт туда, где нет правил и тех, кто командует, кому молиться. А Джин согласен на коленях молиться только одному человеку в этом мире — Чон Хосоку.       Альфа ведёт его за собой в свою комнату. Тот по сторонам оглядывается, нет ли Чонгука или Чимина, чтобы они не увидели того, что он на омегу Монстра позарился, что губы его целовал, что ведёт его туда, где на кровати разложит и под кожу ему залезет.       Они вместе в ускоренном темпе идут, а Джин уже не может на ногах устоять, уже на его бёдра усадиться мечтает, своими ногами его талию окольцевать, губы вновь на своих почувствовать. Чон его в свою холостяцкую, полную пустоты и мрачности комнату ведёт, где сейчас Ким освободится от писаных законов Монстра и себя ему отдаст, комнату эту вмиг в ад превратит.       Хосок мигом помещение на замок закрывает, а своего зверя с цепей освобождает и тереться о подтянутое тело омеги начинает. Всё больше воздуха в его губах просит, в шее покой найти пытается, а в теле — свой храм, в котором молиться мечтает. Хосок на ходу его раздевает, а Джин помогает. Избавившись от верхней одежды, Джин на его тело подтянутое, в шрамах и татуировках засматривается, слюни с языка капают, поэтому он их на торсе Хосока оставляет, каждый сантиметр облизывает, кусает. А Хосок на кресло падает и на себя Кима полностью обнажённого садит, пока тот его тело ласкает. Чон на плоть чистую и такую желанную смотрит.       Он воздух ищет в его шее, в плоти, потому что наконец-то его мечта сбылась. Не только посмотреть на его тело в трёх метрах, а и коснуться, поцеловать, языком облизать каждый уголок и этот запах в себя пустить, чтобы не внюхиваться в Монстра и не искать в нём истинного.       Альфа кусает его за шею, на что Джин издаёт сладкий стон, намного вкуснее, чем его персиковый запах, без которого альфа жить не может и от которого он так зависим и вдохнуть нормально не в силах. Для него обычный воздух — яд, ему его шею, губы вдохнуть — вновь оживает.       Джин трётся об его член, тоже кусает за шею — так его хочет, воет в его губы, просит глазами, чтобы он поскорее на этом столе его разложил и трахнул. Но Хосок хочет растягивать это удовольствие, он столько мечтал об этом, что быстро это никогда не сделает. Он будет постепенно целовать его, кусать, тереться об него, чтобы вкус его кожи, запаха на своей плоти зафиксировать.       Он будет медленно входить в него, растягивать, пока не перейдёт на грубые толчки, оттого, что так сильно его желал, держал своего зверя на цепи, когда мимо него омега проходил. А тут он на воле, кусает его плоть, дышит его запахом, дышит в его губы, его горячий пар ощущает. Как глаза сжигают его, его пухлые губы посасывают всё его тело, Хосок ещё немного и кончит, так и не войдя в него. Но тянет этот момент, чтобы насытиться этим прекрасным омегой, на которого он молиться хочет, на колени вставать, голову склонить.       — Возьми меня, — и это Джин не про секс, а про свою плоть, которую хочет в руки самому настоящему зверю отдать, что так бережно его тела касается, целует, мнёт в своих губах, кусает.       Омега от одного прикосновения кончить готов и вновь возбудиться. Он от одного его тёмного взгляда, что с такой страстью и любовью горячей смотрит на него, так хочет его под свою кожу загнать и не выпускать, чтобы он продолжал его так ласкать постоянно…       Его единственное: «Возьми меня», Хосоку душу рвёт на куски. Его внутренности трясутся от возбуждения. Голос этого омеги такой убедительный, что альфа сейчас это берёт и делает. Спускает, наконец, своего зверя с цепи и вставляет. А тот, издав до жути возбуждающий стон, что заставил альфу чуть ли не заскулить, почти кончает ему в задницу и потихоньку рычит, двигается в нём до упора, пока не начинает вытрахивать все года, за которые так безбожно был зависим альфа от этого омеги.       Он приподнимает его и, обняв за талию, быстро двигается внутри, хлопая яйцами по его ягодицам. Альфа хватает его за шею и смотрит в глаза, что похотью и кровью налиты, которые так же продолжают говорить ему: «Возьми меня, сильнее», Хосоку крышу сносит. Он покусился на плоть омеги Монстра. Того, кому он молиться должен, но молиться он будет только тому, кто на его члене выгибается, его губы засасывает от возбуждения дикого.       Он на нём как змея извивается, голову задирает от приятных ощущений, но Чон её назад к себе тянет, чтобы в эти невероятно красивые глаза смотреть, они его заводят. Он свои пальцы на губы Джину кладёт, а тот их в рот берёт и посасывать начинает, кусать, стонать ему в зубы и делиться своим соком с языка.       Хосок хватается за его ягодицы и в своих руках их мнёт, а Джин сам на его члене двигается, пока тот его телом красуется, каждый уголок изучает, на себе двигает как хочет. Альфа себя в нём чувствует, от этой мысли задохнуться хочет, но кислород лишь в его губах находит, в шее, когда, кусая её, новый ток в сердце ощущает.       Чон прижимает Джина к себе и вновь быстрыми движениями трахает его. Громкие пошлые шлепки в комнате создаёт, а нежные, до жути возбуждающие стоны омеги в комнате перекрикивают их. Джин кончает альфе на руки, которыми он за его грудь держался. Тот пальцами, на которые семя пустили, проводит по губам своим и в губы вливается омеги, давая попробовать вкус собственной спермы.       Хосок делает ещё пару толчков, рычит и кончает, впечатываясь в шею Джина. Сильно кусает, потом след, нежно посасывая, целует. Ким на его грудь падает, пальцем водит по накачанному телосложению, фаланги языком смачивает и по плоти его водит, целует.       — Не отпускай меня, — Джин с такой болью на него смотрит, что Хосоку хочется его к себе обратно прижать и никуда не отпускать, как он и просил. Но ему уже нужно уходить на зачистку с остальными ребятами, которые наверняка уже его ждут.       — Не хочу, но должен, — Хосок с адской болью в груди отпускает, отдирает его от себя, встаёт и начинает одеваться в военную форму, оставляя Джина смотреть на него в одиноком холоде, хоть эта комната только что грела, пылала от их ада, который они создавали собственными руками, своими телами, этой долгожданной любовью.       — Я люблю тебя, — Джин прячется в блузке, которая на полу под их ногами валялась.       Хосок, будто ток, молнию на себе ощутил после его искреннего: «Я люблю тебя». Кто бы ещё такое ему сказал, как не он? Чон и поверить не может в то, что такое услышать за столько лет сможет. От того, кого так долго любил, кем так долго бредил, кого так долго ждал и мечтал о нем.       Альфа сглотнуть побоялся, это настолько выбило его из реальности, что он даже и ответить на его слова не смог. Это успело обидеть Джина, подумавшего, что он является лишь игрушкой для альфы. Это обычный секс перед походом на войну, он придёт и даже не посмотрит на него, ведь будет ночи проводить уже с другим омегой, что его жажду наполнит страстью.       Хосок подходит, целует его в губы, как в последний раз, и произносит то, что кромсает на куски и так израненное сердце.       — Возвращайся к Монстру. Не забудь сходить в душ, — Чон даже не смотрит на него, потому что боится обжечься сладкими губами, грустными и растерянными глазами, которые вновь боли глотнули. Выходит, и Джина в одиночестве оставляет, в таком страдании, но и в такой ярости. Он поверил в это.... что только что произошло. Он поверил в любовь и рассказал о том же ему. Тому, кого так, блять, любит.       «Ты был игрушкой для него, как и все остальные омеги в этом доме, которых он трахал», — где-то в своей голове говорит омега и пускает на пол жестокие, полны горя слёзы.       Он так сильно поверил в любовь, но она им только поигралась. Как же ему мучительно больно, как ему тяжело. Он только освободился, но опять в тюрьме гнили и ярости сидит, опять идёт к тому, кто его словами одними избивает, душу ранит, убивает в нём ту любовь, что он для Хосока берёг, но тот не оценил. Лишь поигрался, насытился подвернувшимся случайным моментом, когда Джину было плохо, когда он хотел любви, а получил лишь фальшивый секс, что был просто развлечением перед бурей.       Джин одевается и собирается выходить, как в комнату обратно заходит Хосок, держа в своих пальцах сигарету. За окном гудят заведённые бронированные машины, которые ждут своих хозяев в бой.       Чон видит полные горя глаза омеги. Но Ким на Хосока даже не смотрит. Альфа разбил его сердце. Столько лет он его терпеливо любил, столько лет мечтал это сказать, а тот лишь наигрался и сказал эти обездушенные слова, что душу разбили, в сердце пулю пустили. «Возвращайся к Монстру», да и отмойся, чтобы его запахом не вонял для Намджуна. Но для Джина это был самый чистый воздух, которым он вечность дышать хотел бы, пока Хосок всё не испортил, пока пороха в душу не насыпал и не подорвал, взрывая сердце.       Хосок вернулся, чтобы тоже кое-что сказать ему, чтобы тоже сказать, как сильно он его любит.       — Я тоже тебя люблю, — Чон поднимает подбородок омеги, обращая его взгляд на себя. Глаза заплаканные, родные, те, за которые Хосок убьёт, душу отдаст. Глаза в мгновение вновь счастья познали, любви и того, что было в них до этого. Вновь он в него поверил, вновь в ту долголетнюю любовь уверовал. В то, что только что было в этой комнате.       Джин спокойно выдыхает, когда такое правдивое слышит: «Я тоже тебя люблю». В улыбке расплывается, обнимает альфу за шею, а тот нежно целует. В омеге всё внутри поломалось, а тут вновь всё срослось, когда он исцелил своими словами.       В Джине душа мечется от его слов, что выцарапал собственными устами Хосок на сердце своём: «Я тоже тебя люблю». Джин теперь это в голове днями и ночами прокручивать будет, как же долго он об этом мечтал, как хотел…       Теперь тут существует только один Монстр, к которому вернётся Джин — это Хосок.       — Жди меня три дня, в полночь встретимся тут, береги себя, не давай ему себя обижать, потому что я не хочу его убивать пока, — Хосок отпускает Кима и скрывается за дверью, оставляя Джина вновь в одиночку, в таком холоде, но с такой надеждой и любовью, с теми словами: «Я тоже тебя люблю». Он сердце поглаживает и пальцами губы ласкает, его уста на своих вспоминает.       Как же долго эти три дня будут длиться. Он умрёт от ломки, он умрёт без него, без его губ, без его кислорода, который принадлежит Джину. А как он без его запаха? Как без этого жгучего запаха мускуса? Он не выдержит, не сможет в одну постель с Монстром лечь. Если тот его трахать будет, он обязательно только Хосока будет представлять, но он это с такой любовью делает, что ничего не поможет.       В Джине под кожей его запах покоится навеки. В Джине каждый уголок его плоти, исследованный им, поцелован, искусан, но Джину на эти три дня этого будет мало. Он его всего хочет сейчас и вновь. Потому что не сможет без него, не выживет. Той полночи будет ждать, как Бога, но Бог один — Хосок, который жизнь ему дарит. Он молиться на него будет, на колени встанет и ноги целовать примется.       Ведь эти семь лет в такой тюрьме жил, прятал свои настоящие чувства, прятал себя от него, свою любовь. А в этой комнате с ним за мгновение освободился. И освобождаться готов постоянно, когда рядом Хосок.       Джин теперь точно не сможет без него.       А Хосок — естественно.