За небосклоном шепчутся птицы

Крик дозорного ещё звенел в ушах, когда мир вокруг Мизуки перестал быть прежним. Она не помнила, как оказалась на ногах. Кажется, кто-то дёрнул её за руку — Асэми, чьё лицо превратилось в бледное пятно среди серых струй дождя. Голос подруги долетал до неё будто сквозь толщу воды: обрывки фраз, ничего не значащие звуки, приказы, которые Мизуки слышала, но не могла осознать. В ушах стоял гул — такой же низкий и тяжёлый, как тот гром, что только что расколол небо. — Мизуки! — Асэми трясла её за плечи, и только тогда мир обрёл резкость. — Уводи детей в храм! Слышишь меня? Живо! Мизуки кивнула, хотя мыслей в голове не было — одно сплошное белое марево ужаса. Она развернулась к ученицам, и её сердце пропустило удар. Девочки стояли полукругом, прижавшись друг к другу, как испуганные птенцы, которых впервые выбросили из гнезда. У кого-то из рук выпала игла, у кого-то — шитьё, и теперь мокрое полотно волочилось по земле, собирая грязь. Их глаза — такие ясные ещё минуту назад — теперь казались тёмными и глубокими, как ночное безлунное небо. Рэн стояла впереди всех. Она не плакала. Она смотрела на Мизуки с таким выражением, от которого у той сжалось горло: в этих золотистых глазах читалось ожидание. Девочка ждала, что Мизуки скажет — всё хорошо, ничего страшного, это просто дождь. Скажет так, как всегда говорила, когда ученицы боялись неудачи на первом выступлении. Но Мизуки не могла сказать этого сейчас. — В храм, — выдавила она, и голос её прозвучал чужим, хриплым, сломанным. — Быстро. Рэн, ты первая. Она хотела добавить что-то ещё — держитесь вместе, не оборачивайтесь, всё будет хорошо, — но слова застряли в горле комом, потому что она не знала, будет ли хорошо. Никогда ещё йольфы не произносили слово «напали». За триста лет мирной жизни, за триста лет покоя среди горных вершин оно казалось забытым, выдуманным, как страшная сказка для непослушных детей. Теперь эта сказка стала явью. Девочки побежали. Ноги скользили по мокрым камням, и Мизуки слышала, как позади кто-то упал, всхлипнул, но тут же поднялся и продолжил бежать — потому что некуда было больше бежать, кроме как вперёд. Рэн держала за руку самую младшую, Хинату, которая едва доставала ей до плеча, и тащила её за собой, не оглядываясь. Мизуки на мгновение почувствовала гордость — острую, лезвием режущую сквозь страх. Она вырастет сильной, подумала Мизуки. Если мы все сегодня вырастем. Сзади раздался треск. Мизуки обернулась и увидела, как одно из строений — мастерская, где мужчины делали музыкальные инструменты, — рухнуло, подмятое чем-то тяжёлым. Сквозь дымку дождя она различила силуэты. Люди. Нет, не йольфы — люди, такие, каких она видела только на древних гравюрах в храме предков. Их было много. Десятки, может быть, сотни. Они двигались не как йольфы — плавно и бесшумно, — а тяжело, грубо, ломая всё на своём пути. В их руках сверкали мечи, и крики, которые они издавали, не были похожи ни на песнь, ни на молитву. Это был вой — животный, первобытный, не знающий пощады. — Мизуки! — Голос Асэми вырвал её из оцепенения. — Беги, глупая! Не стой столбом! Она побежала. Мизуки бежала к храму, туда, где между каменными стенами её предки когда-то нашли убежище от такого же ужаса. Ноги не слушались — они стали ватными, словно налились свинцом. Камни, которые она знала с детства, на которых играла, когда была такой же маленькой, как Хината, теперь превратились в ловушку: они скользили, норовили вывернуть ступню, заставить упасть. Вокруг неё бежали другие. Йольфы — мужчины, женщины, старейшины — все бросили свои дела и устремились к храму, к единственному месту, которое казалось сейчас защищённым. Кто-то тащил детей на руках, кто-то пытался прихватить с собой самые дорогие вещи, кто-то просто бежал с пустыми руками, с глазами, полными ужаса. Мизуки увидела Накамуру — старого мастера, который учил её играть на арфе в детстве. Он сидел у дороги, привалившись спиной к валуну, и держался за живот. Из-под его пальцев текла кровь — слишком много крови, чтобы можно было надеяться на спасение. Его глаза, выцветшие от старости, смотрели на Мизуки, и губы шевелились, произнося слова, которые она не могла расслышать за шумом дождя и криками. Она хотела остановиться. Хотела подбежать к нему, взять за руку, сказать что-то тёплое, прощальное — потому что они оба знали, что это прощание. Но ноги не слушались. Они несли её вперёд, к храму, к спасению, а старый мастер остался сидеть на камне, и дождь смывал его кровь в горный ручей, который нёс её вниз по склону, к водопаду, к тому самому месту, где ещё утром они смеялись и учили девочек шитью. Прости, мысленно прошептала Мизуки. Прости, мастер Накамура. Она вбежала в храм, когда дождь уже перешёл в ливень, а небо затянуло такой чернотой, что казалось — наступила ночь посреди дня. Внутри было темно и тесно. Десятки йольфов сбились в кучу, прижимаясь друг к другу, словно надеясь теплом своих тел отогнать холод, который пришёл не снаружи, а изнутри — из самого сердца страха. Плакали дети. Плакали женщины. Даже некоторые мужчины, те, кто помнил рассказы предков о великом бегстве, не могли сдержать слёз, потому что никто из них не думал, что придётся пережить это снова. Мизуки огляделась в поисках Рэн. — Мизуки-сама! — тонкий голосок раздался из угла, и она увидела девочку, прижимавшую к себе Хинату. Рэн сидела на полу, поджав колени к груди, и её золотистые волосы, ещё мокрые от дождя, блестели в скудном свете масляных ламп. Лицо её было белым, как полотно, на котором она вышивала всего час назад. Мизуки подошла к ней, опустилась рядом и обняла обеих девочек, прижимая к себе так сильно, как только могла. — Всё будет хорошо, — сказала она, и на этот раз голос её не дрогнул. — Вы обе будете в безопасности. Я обещаю. Она не знала, может ли выполнить это обещание. Но Рэн поверила. Она кивнула, прижалась щекой к плечу Мизуки и закрыла глаза, позволяя себе на мгновение поверить, что взрослые действительно способны защитить. В храме становилось всё теснее. Йольфы продолжали стекаться под защиту каменных стен, и вскоре стало трудно дышать — воздух наполнился запахом мокрой одежды, страха и пота. Кто-то зажёг факелы, и их неровный свет отбрасывал на стены танцующие тени, делая древние фрески живыми, подвижными, словно предки наблюдали за происходящим и сами не знали, чем это кончится. Наставница Нобуко стояла в центре храма, у подножия статуи самой себя — той самой гейши из лунного камня. Она не плакала. Она не кричала. Она стояла с закрытыми глазами и что-то шептала — тихо, едва слышно, словно вела диалог с кем-то, кого не видел больше никто. — Наставница, — Асэми подошла к ней, запыхавшись, с разодранной щекой — должно быть, задела ветку, когда бежала, но не заметила боли. — Их слишком много. Мужчины пытаются сдерживать их у входа в долину, но… — она замолчала, потому что продолжать не было смысла. Нобуко открыла глаза. В них не было страха. Был только холодный, тяжёлый покой, такой же древний, как камни, на которых они стояли. — Я знаю, — сказала она. — Я видела это. Этой ночью мне приснился сон. Мизуки подняла голову. Она никогда не слышала, чтобы наставница говорила о своих снах. — Какой сон? — спросила она тихо, и голос её прозвучал громко в повисшей тишине. Нобуко посмотрела на неё. Взгляд её был тяжёлым, полным такой глубокой, древней печали, что у Мизуки перехватило дыхание. — Три года, — сказала наставница. — Три года назад мне приснилось, что наше убежище раскрыто. Что люди узнали, где мы прячемся. И что одна из нас станет их добычей. Она помолчала, и в тишине храма стало слышно, как снаружи бьётся о стены дождь и как где-то далеко, у входа в долину, звенит металл — мечи, встречающиеся с мечами, которых не должно было быть у йольфов, потому что они никогда не учились воевать. Они учились жить, творить, растить детей. Но не убивать. — Я молилась, чтобы ошиблась, — продолжила Нобуко. — Я просила предков отвести беду. Но сегодня я поняла, — она сделала шаг к Мизуки, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на сожаление, — что судьбу не обмануть, дитя моё. Мизуки почувствовала, как внутри неё всё похолодело. Она хотела спросить — что значит «добычей»? — но не успела. Потому что в этот момент дверь храма слетела с петель. Грохот был такой, что заложило уши. Деревянные створки, которые пережили триста лет покоя, разлетелись в щепки, и в проёме показались силуэты. Люди. Много людей. Они стояли на пороге, освещённые факелами, и их глаза горели темным, тяжёлым огнём — не огнём жизни, а огнём жестокости, который не знает предела. Впереди всех, чуть в стороне от остальных, стоял он. Мизуки не знала, как его зовут. Она никогда не видела его раньше — ни на гравюрах, ни во сне, ни в кошмарах, которые иногда посещали йольфов. Но почему-то сразу поняла: это главный. Это тот, кто привёл их сюда. Тот, из-за кого мастер Накамура истекает кровью на камнях, а её ученицы дрожат в углу, зажмурившись, потому что боятся даже смотреть. Он был высоким. Намного выше любого йольфа. Волосы — чёрные, как обугленная головёшка, мокрые от дождя и прилипшие к вискам. Одежда — тёмная, тяжёлая, не похожая на те лёгкие кимоно, к которым привыкла Мизуки. На поясе — меч, длинный и чуть изогнутый, с рукоятью, украшенной чем-то блестящим. Камни, должно быть. Или чьи-то зубы. Но самое страшное были глаза. Они смотрели на Мизуки. Сразу, с первого мгновения, как только человек переступил порог, его взгляд упал на неё — и больше не отпускал. Глаза были тёмными, почти чёрными, но в глубине их мерцало что-то лиловое — отблеск заката на холодной воде. В них не было злости. Не было ненависти. В них было любопытство. Хищное, холодное любопытство кошки, которая нашла мышь, но не спешит убивать — ей интересно посмотреть, как та будет биться. Мизуки вжалась спиной в стену, прижимая к себе Рэн и Хинату так сильно, что девочки застонали от боли. Её сердце билось где-то в горле, мешая дышать, и перед глазами плыли чёрные круги. Не подходи, мысленно просила она. Не подходи ко мне. Не подходи к ним. Но человек подошёл. Медленно, не спеша, не глядя по сторонам — только на неё. Он перешагнул через порог, и его сапоги, тяжёлые, окованные железом, оставляли на каменном полу мокрые следы. Йольфы расступались перед ним, вжимаясь в стены, потому что никто не смел встать у него на пути. Даже Нобуко — та самая Нобуко, которая когда-то убила своего возлюбленного, чтобы спасти народ, — опустила глаза и отступила на шаг. Человек остановился в трёх шагах от Мизуки. Близко. Так близко, что она чувствовала запах его одежды — дыма и мокрой кожи. Чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, будто он не устроил резню, а просто вышел на прогулку. Видела, как дождевые капли скатываются по его лицу, по острым скулам, по плотно сжатым губам. Он молчал. Просто смотрел на неё, склонив голову чуть набок, и в глазах его мелькнуло что-то, от чего Мизуки стало ещё страшнее, чем раньше. Потому что это не был страх смерти. Это было нечто иное — то, чему у йольфов не было названия. То, о чём её предки говорили шёпотом, когда думали, что дети не слышат. То, что случилось с Нобуко триста лет назад и обернулось трагедией для всего народа. Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которую хотят забрать себе. — Какая интересная, — произнёс главарь наконец, и его голос оказался низким, мягким, почти ласковым — и от этого ещё более пугающим. — Бледная, как луна. И глаза… — он наклонился ближе, и Мизуки почувствовала, как Рэн мелко задрожала у неё под боком, — такие синие. Словно в них утонуло всё небо. Он выпрямился и повернулся к Нобуко. — Это твоя дочь? — Ученица, — тихо ответила наставница, не поднимая глаз. — Моя лучшая ученица. — Жаль, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. — Если бы дочь, ты бы больше старалась её удержать. Так, — человек снова перевёл взгляд на Мизуки, и улыбка его стала шире, — у нас есть сделка. Мизуки не понимала, о чём он говорит. Её разум отказывался воспринимать его слова, превращая их в бессмысленный шум — такой же, как дождь за стенами, как крики умирающих, как плач детей. Но её тело понимало всё без слов. Оно сжалось, съёжилось, попыталось стать меньше, незаметнее, раствориться в каменной стене за спиной. — Я заберу эту, — он кивнул на Мизуки, даже не удостоив её имени. — И оставлю остальных в живых. Или я заберу всех, и никто не останется. Выбирайте. В храме стало тихо. Так тихо, что Мизуки слышала, как в углу кто-то молится — шепчет древние слова, которые йольфы не произносили вслух уже сотни лет. Слышала, как скрипят зубы старейшин, сжимающих челюсти от бессильной ярости. Слышала, как бьётся сердце Рэн — быстро-быстро, как крылья перепуганной птицы. Нобуко медленно подняла голову. Её лицо было белым, как лунный камень, из которого вырезали статую. Но глаза… в глазах её Мизуки увидела то, чего не замечала никогда — слёзы. Наставница Нобуко, которая триста лет не плакала даже по убитому любимому, плакала сейчас. — Нет, — прошептала Мизуки. Она не поняла ещё до конца, что происходит, но слово вырвалось само. — Нет, я не пойду. Человек посмотрел на неё. Усмехнулся ещё шире. — А кто тебя спрашивает? Он сделал шаг вперёд, и Мизуки закричала — громко, отчаянно, как кричат, когда знают, что никто не придёт на помощь. Рэн вцепилась в её руку, не отпуская, и девочка кричала вместе с ней. Но люди уже хватали Мизуки за плечи — грубые, сильные руки отрывали её от учениц, от стены, от всего, что было ей дорого. Она билась. Она царапалась. Она пыталась укусить того, кто тащил её к выходу, но он только смеялся — коротко, сухо, как треск ломающейся ветки. Последнее, что она увидела перед тем, как её выволокли из храма, — лицо Рэн. Девочка стояла на коленях, протягивая к ней руки, и по её золотистым щекам текли слёзы. — Мизуки-сама! Мизуки-сама! — кричала она. А потом дождь и тьма скрыли всё. Мизуки оказалась снаружи. Холодный ливень хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она не могла остановить. Люди тащили её к лошадям — огромным, чёрным, с горящими глазами, которые фыркали и били копытами, чуя её страх. Человек с лиловыми глазами шёл рядом. Не помогал, не мешал — просто шёл, и его сапоги хлюпали по грязи в такт её сердцу. — Зачем тебе я? — прохрипела Мизуки, когда он оказался достаточно близко. Голос её сел от крика, и слова выходили едва слышно. Он остановился. Повернулся к ней. Наклонился так близко, что она чувствовала запах его дыхания — дыма и чего-то сладкого, приторного, как перезревшие фрукты. — Потому что, — сказал главарь тихо, почти нежно, — я давно хотел узнать, чем пахнут ваши слёзы. И каково это — обладать существом, которое умеет любить и умирать вечно. Он выпрямился и кивнул своим людям. — Вязать покрепче. Эта — ценная. Мизуки подняла голову к небу, расколотому молниями, и в последний раз увидела над собой горные вершины, где ещё утром шептались птицы. Дождь смывал с её лица кровь — не свою, чужую, с рук, которыми она пыталась защититься. Она закрыла глаза и перестала сопротивляться. Ты говорила, что судьбе не перечить, наставница, подумала она. Теперь я понимаю. Теперь — слишком поздно. Лошади рванули с места, унося её вниз по горной тропе — туда, откуда никто из йольфов никогда не возвращался. А сзади, в разорённом храме, среди плача детей и мёртвых тел, Нобуко стояла на коленях и смотрела вслед уходящей повозке, и слёзы её падали на каменный пол, смешиваясь с дождём и кровью. Прости меня, дитя моё, прошептала она одними губами. Прости, что я не смогла защитить тебя, как когда-то не смогла защитить себя. Но Мизуки уже не слышала. Она была далеко — там, где кончаются горы и начинается мир людей. Мир, в котором птицы не шепчутся, а кричат. Мир, где небосклон — не граница, а клетка. И вход в неё только что захлопнулся.