За небосклоном шепчутся птицы

После той ночи, когда Тэхён просто лежал рядом и смотрел, прошло три дня. Мизуки считала их по тому, как менялся свет за окном — серый, чуть светлее, опять серый. Аяме приносила еду, и Мизуки ела, потому что поняла: голодовка не поможет. Она только сделает её слабее, а слабость — это то, чего нельзя показывать. Никогда. Особенно ему. Тэхён не приходил. Мизуки слышала его шаги в коридоре — иногда днём, иногда вечером. Он проходил мимо её двери, замедлял шаг, останавливался на мгновение — и шёл дальше. Она не знала, что это значило. Может, он проверял, не сбежала ли она. Может, просто дразнил. Может, сам не знал, чего хочет. На третий день Аяме принесла новое кимоно — алое, как кровь, с чёрными цветами, распустившимися по подолу и рукавам. Ткань была тяжёлой, прохладной, скользкой — шёлк, самый дорогой, какой только можно было найти. — Господин велел надеть это к ужину, — сказала Аяме, не глядя на Мизуки. — Сегодня вечером он ждёт вас в своих покоях. Мизуки почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Не сердце — оно продолжало биться ровно, даже слишком ровно. Что-то другое, то, что держало её на плаву эти три дня, вдруг лопнуло, как перетянутая струна на арфе. — Аяме-сан, — сказала она тихо. — Что мне делать? Служанка подняла на неё глаза — и Мизуки увидела в них слёзы. Старая женщина, пережившая сорок лет в этом доме, плакала о ней. — Ничего, госпожа, — прошептала она. — Вы ничего не можете сделать. Только пережить. Она помогла Мизуки одеться. Алое кимоно лежало на плечах тяжёлым грузом, и Мизуки казалось, что она надевает не одежду — а саму смерть, сшитую из шёлка и вышитую цветами, которые распускаются только на могилах. Аяме затянула пояс — широкий, жёсткий, он впился в рёбра, напоминая, что дышать нужно неглубоко, чтобы не закашляться. Волосы Мизуки расчесали и уложили в высокую причёску, закрепив шпильками с алыми камнями — рубинами, как объяснила Аяме. Лицо накрасили — белилами, румянами, тушью для ресниц. Мизуки смотрела в зеркало и не узнавала себя. Из отражения на неё глядела чужая женщина — бледная, как луна, с глазами, подведёнными чёрным, и губами, алыми от помады, которую Аяме достала из маленькой шкатулки. — Вы прекрасны, госпожа, — сказала Аяме, но голос её дрожал. Мизуки не ответила. Она смотрела на свои руки — единственное, что осталось от неё прежней. На запястьях всё ещё виднелись красные полосы от верёвок, но они уже бледнели, затягивались, исчезали. Скоро их не будет совсем, как не будет и следов того, кем она была до того, как оказалась здесь. — Проводите меня, — сказала Мизуки. Покои Тэхёна находились на другом конце дворца. Мизуки шла по коридорам, и служанки, попадавшиеся навстречу, опускали глаза и прижимались к стенам, пропуская её. Никто не смотрел на неё. Никто не смел смотреть. Она была одна. Совсем одна. Дверь в покои была открыта — приглашение, от которого нельзя отказаться. Мизуки остановилась на пороге, вдохнула — глубоко, как учил мастер Накамура, — и вошла. Комната была большой, почти такой же, как малая столовая. В центре — низкий столик с чайным прибором, у стены — широкая кровать под балдахином из тёмного шёлка, на полу — шкуры, мягкие, пушистые, в которых утопали ноги. Горели свечи — десятки, сотни, их свет отражался в полированном дереве и металле, создавая иллюзию, что комната больше, чем на самом деле. Тэхён сидел у столика, спиной к вошедшей, и смотрел в окно — широкое, от пола до потолка, без решётки. За ним было звёздное небо — чистое, чёрное, усыпанное точками света. Мизуки на мгновение забыла, где находится, потому что небо было таким же, как над горами, — бесконечным, глубоким, манящим. — Ты пришла, — сказал Тэхён, не оборачиваясь. Мизуки не ответила. — Подойди. Она подошла. Остановилась в шаге от него, глядя прямо перед собой — на звёзды, на луну, на бескрайнюю черноту, которая была так похожа на ту, что она видела из своей комнаты каждую ночь. — Сядь, — князь указал на подушку напротив себя. Мизуки села. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — чуть левее его лица, на стену, где висела картина с горным пейзажем. Горы были нарисованы плохо — неправильные пропорции, неестественные цвета, слишком зелёная трава и слишком синее небо. Тот, кто рисовал это, никогда не видел настоящих гор. — Ты не смотришь на меня, — заметил Тэхён. — Вы не приказывали, — ответила Мизуки. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Смотрю, ты быстро учишься. Он налил чай — себе и ей. Тонкая струйка вилась из носика чайника, и пар поднимался вверх, закручиваясь в причудливые фигуры. Мизуки смотрела на них и думала о том, как похожи эти клубы пара на тех птиц, что шептались над водопадом — такие же невесомые, такие же неуловимые. — Пей, — приказал Тэхён. Она взяла чашку. Фарфор был горячим, почти обжигающим, но Мизуки не показала вида. Она поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Чай оказался горьким — не таким, как в горах, с мёдом и травами. Чистая горечь, без примесей. — Нравится? — спросил Тэхён. — Да, — соврала Мизуки. Он смотрел на неё поверх своей чашки. В свете свечей его глаза казались не лиловыми, а чёрными — глубокими, как колодцы, без дна и без края. Мизуки заставила себя выдержать взгляд, хотя внутренне вся дрожала.

***

Чай был допит. Свечи догорели наполовину, и их пламя стало ниже, тревожнее. Тэхён молчал всё это время — просто смотрел, изучал, ждал. Мизуки сидела неподвижно, как статуя, боясь пошевелиться, боясь издать лишний звук. Князь встал первым. — Иди сюда, — сказал он, отходя к кровати. Мизуки не двинулась. Ноги приросли к полу, словно корни древнего дерева, которое нельзя вырвать. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, и перед глазами плыли тёмные пятна. — Я сказал: иди сюда. Голос его был спокоен. Но в этом спокойствии чувствовалась сталь — холодная, негнущаяся, которая не терпит неповиновения. Мизуки встала. Сделала шаг. Второй. Третий. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, и она боялась, что упадёт, не дойдя. Но она дошла. Остановилась перед Тэхёном, глядя куда-то в район его груди — не в глаза, потому что если бы она посмотрела туда, то разрыдалась бы, упала на колени, взмолилась. А молить было бесполезно. — Разденься, — сказал он. Слова ударили, как пощёчина. Мизуки почувствовала, как кожа на лице загорелась — хотя он даже не прикасался к ней. Она сжала кулаки, вцепившись ногтями в ладони, чтобы хоть как-то отвлечься от ужаса, который разливался по телу, как яд. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Тэхён наклонил голову. Его лицо было спокойным — даже не злым, даже не раздражённым. Просто спокойным, как у человека, который смотрит на муравья, переползающего дорогу. — Ты думаешь, это просьба? — спросил он. — Я не прошу. Я приказываю. Он шагнул к ней, и Мизуки инстинктивно попятилась — упёрлась спиной в стену, потому что отступать было некуда. Тэхён оказался перед ней, нависая, заслоняя собой свет свечей, луну, звёзды — всё, кроме него. — Ты боишься, — продолжил он, и это был не вопрос. — Бойся. Страх делает тебя живой. А я хочу, чтобы ты была живой. Когда начнётся. Тэхён протянул руку и коснулся плеча — там, где алое кимоно переходило в белую шею. Кончики пальцев были тёплыми, почти горячими, и это прикосновение обожгло Мизуки сильнее огня. — Сними кимоно, — повторил он. — Или я сделаю это сам. Но если я сделаю это сам — будет больно. Выбирай. Мизуки смотрела на пальцы, лежащие на её плече. На белые, ухоженные ногти. На синие нити вен, просвечивающие сквозь тонкую кожу. Она выбрала. Руки дрожали, когда она потянулась к поясу. Пальцы не слушались — они скользили по шёлку, не в силах ухватить узел, который Аяме завязала всего час назад. Тэхён не помогал. Он стоял и смотрел, как йольф мучается, как её дыхание становится всё более прерывистым, как слёзы — ещё не пролитые, но уже готовые — застилают глаза. Наконец пояс поддался. Тяжёлая ткань охнула и сползла с плеч, собираясь у ног алой лужей. Мизуки стояла перед Тэхёном в нижней рубашке — тонкой, почти прозрачной, сквозь которую угадывались очертания тела. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, жадный, раздевающий, и это было хуже, чем если бы он прикасался. — И это сними, — приказал Ким, кивая на рубашку. Мизуки закрыла глаза. Сейчас меня здесь нет, сказала она себе. Я в горах. Я сижу у водопада, и птицы шепчутся надо мной. Она сняла рубашку. Холод. Не от воздуха — в комнате было тепло, горел камин, и свечи источали мягкое тепло. Холод был внутренним — он поднялся откуда-то из глубины, из самого центра её существа, и разлился по телу, заставляя кожу покрываться мурашками. Тэхён смотрел на неё долго. Слишком долго. Его взгляд скользил по лицу, по шее, по ключицам, по груди, по животу — медленно, неторопливо, как будто он рассматривал дорогую картину перед покупкой. — Ты прекрасна, — сказал Тэхён наконец. — Я знал, что под этой одеждой скрывается нечто особенное. Он протянул руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев — легко, почти невесомо, как перышком. Мизуки вздрогнула — всем телом, как от удара током. Она не могла контролировать эту дрожь, она шла изнутри, из самых глубин, куда не доставала её воля. — Ты дрожишь, — заметил Тэхён. — Это от холода? Или от страха? Она не ответила. Не могла. Язык прилип к нёбу, и единственное, что она слышала, — это гулкое биение собственного сердца, которое стучало где-то в ушах, в висках, в груди. — Это неважно, — сказал он. — Главное, что ты дрожишь. Мне нравится. Ким убрал руку с её щеки и провёл пальцами по плечу — от шеи до локтя, медленно, как будто запоминая каждый миллиметр кожи. Мизуки стояла не дыша, боясь пошевелиться, боясь, что если она сделает вдох, то сломается — и уже не соберёт себя заново. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подняла глаза. Встретилась с чужим взглядом — лиловым, тёмным, бездонным. В глубине этих глаз, где-то на самом дне, горел огонь — не яркий, не горячий, а холодный, голодный, который пожирал всё на своём пути. — Хорошо, — сказал Тэхён. — Ты слушаешься. Это облегчит тебе участь. Он сделал это внезапно — одной рукой обхватил её за талию, другой подхватил под колени и поднял, как тряпичную куклу. Мизуки вскрикнула — коротко, испуганно, и тут же зажала рот рукой, потому что этот крик выдал её страх с головой. Тэхён усмехнулся. — Не сдерживайся. Мне нравится, когда мои женщины кричат. Он отнёс её к кровати и опустил на шёлк — не грубо, почти нежно, как будто боялся повредить. Мизуки упала на спину, и балдахин навис над ней — тёмный, расшитый золотыми драконами, которые скалили зубы и, казалось, смеялись над ней. Тэхён лёг рядом. Не сверху — рядом, на бок, опираясь на локоть, и снова принялся рассматривать её. Сверху вниз — от лица до пальцев ног, от пальцев ног до лица. — Ты знаешь, что будет дальше? — спросил он. Мизуки кивнула. Не потому, что знала — она не знала. Она никогда не была с мужчиной. В горах это происходило иначе — медленно, с песнями, с молитвами, с согласием, которое давалось от чистого сердца. Здесь не было песен. Не было молитв. Не было сердца. — Расскажи, — попросил Ким. — Хочу услышать это из твоих уст. Она молчала. — Расскажи, — повторил он, и в голосе появился металл. — Вы… — голос сел, и Мизуки пришлось начать заново. — Вы возьмёте меня. Силой. Потому что я не могу сопротивляться. — Можешь, — возразил Тэхён. — Но не будешь. Потому что знаешь цену. Он провёл рукой по её животу — открытой ладонью, от груди до низа, и Мизуки почувствовала, как её тело выгибается вопреки воле — не к нему, от него, но под чужой рукой она была как струна, которую перебирает неосторожный музыкант. — Твоё тело реагирует, — заметил он. — Даже если ты этого не хочешь. Тело всегда реагирует. Это закон природы. Тэхён наклонился и поцеловал её в плечо — там, где ключица переходила в шею. Губы были мягкими, тёплыми, почти нежными — и от этой нежности Мизуки стало тошно. Если бы князь был груб, она могла бы ненавидеть его легче. Но эта ложная ласка, это притворство — оно разрывало её изнутри. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо. — Надо, — ответил он, не поднимая головы. — Очень надо. Мизуки не увидела этого момента — она закрыла глаза. Но она почувствовала всё. Сначала — его руки на её бёдрах. Жёсткие, сильные, раздвигающие её ноги, которым она не могла сопротивляться, потому что тело перестало слушаться. Потом — вес на себе. Тяжёлый, давящий, прижимающий к постели так, что невозможно было вздохнуть. Потом — боль. Она пришла не сразу — сначала было давление, чужое, враждебное, от которого хотелось закричать. А потом — резко, остро, как нож, входящий в живот. Мизуки вскрикнула — громко, отчаянно, как кричат, когда знают, что никто не придёт на помощь. Тэхён замер. — Терпи, — сказал он, и в голосе его не было жалости. — Первый раз всегда больно. Он двинулся. И каждое движение было пыткой. Мизуки считала. Она не знала, зачем — просто считала, чтобы не думать о том, что происходит с её телом. Раз — его дыхание у уха, горячее, сбившееся. Два — пальцы, вцепившиеся в её бёдра, оставляющие синяки. Три — шёпот, что-то бессвязное, чего она не разбирала. Четыре — она почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна, горячая, обжигающая. Пять — вторая слеза. Шесть — третья. Мизуки перестала считать, потому что сбилась. Слезы текли ручьями, и она не могла их остановить — как не могла остановить Тэхёна. В какой-то момент — она не знала, через сколько ударов сердца, через сколько толчков — её сознание отделилось от тела. Это произошло внезапно, как обрыв струны: она вдруг оказалась под потолком, глядя на себя сверху. Там, внизу, на кровати, лежала какая-то женщина — бледная, с распущенными волосами, с закрытыми глазами, с безвольно разбросанными руками. И этот человек — Ким Тэхён — делал с ней что-то, что не имело значения, потому что это была не она. Сейчас меня здесь нет, повторила Мизуки, паря под потолком. Я в горах. Я сижу у водопада, и птицы шепчутся надо мной. Она видела водопад. Слышала, как вода падает с высоты, разбиваясь о камни тысячами брызг. Видела птиц — тех самых, с длинными хвостами и острыми крыльями, которые сидели на скалах и щебетали что-то на своём птичьем языке. Рэн играет на арфе, подумала Мизуки. У неё получается. Наконец-то получается. Но звук арфы перекрывался другим звуком — тяжёлым дыханием, скрипом кровати, влажным шлепком тел. И он прорывался сквозь её убежище, как вода сквозь трещину в плотине. Это случилось не в один момент. Не как вспышка — как медленное угасание свечи, которую задувают не резко, а понемногу, с каждым выдохом. Сначала умерла надежда. Мизуки лежала на кровати, глядя в потолок, и вдруг поняла: никто не придёт. Никто не спасёт. Нобуко не вылетит из тени с мечом наголо. Асэми не пробьёт стену. Рэн не вырастет за один день и не станет воительницей. Мизуки одна. И она останется одна навсегда. Потом умер гнев. Тот самый гнев, который помогал ей держать спину прямой, когда Тэхён кормил её с руки. Он угас, оставив после себя только пепел — серый, безжизненный, который рассыпался при первом дуновении ветра. Потом умер страх. И это было самое страшное. Потому что когда умер страх, Мизуки перестала быть живой. Живые существа боятся — это их главный инстинкт, главное оружие, главная защита. Без страха нет желания жить. Без страха нет смысла дышать. Мизуки перестала бояться. И в тот же миг она перестала быть собой. Она лежала на кровати, и её тело вздрагивало в такт движениям Тэхёна, но её уже не было внутри. Она смотрела на себя со стороны — сверху, с потолка — и видела только пустую оболочку, куклу с широко раскрытыми глазами и беззвучно шевелящимися губами. О чём она шепчет? — подумала Мизуки, глядя на себя сверху. Она прислушалась. — Птицы… шепчутся… за небосклоном… — повторяли губы внизу, беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. — Птицы… шепчутся… Мизуки не знала, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Может, целую вечность — такую же долгую, как её жизнь в горах, и такую же короткую, как взмах крыла. Тэхён кончил — она почувствовала это по тому, как его тело напряглось, как дыхание стало прерывистым, как он выдохнул что-то, похожее на стон. Потом он обмяк, придавив её своим весом, и Мизуки показалось, что она задыхается — не потому, что ей не хватало воздуха, а потому, что он был везде, этот запах дыма и сладости, он заполнил её лёгкие, её кровь, её мысли. Он откатился в сторону и лёг рядом, на спину, глядя в потолок. Его грудь вздымалась — Тэхён тяжело дышал, как после долгой дороги. — Ты была хороша, — сказал он, не глядя на неё. — Лучше, чем я ожидал. Мизуки не ответила. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на стену. На ней не было ничего — только гладкая штукатурка, чуть кремовая в свете догорающих свечей. — Прости, — сказал Ким вдруг. — Что пришлось так грубо. Но по-другому ты бы не поняла. Он повернулся к Мизуки и положил руку на талию — тяжёлую, горячую, чужую. — Ты привыкнешь, — сказал он. — Со временем. Они все привыкают. Мизуки не знала, кто такие «они». Другие девушки, которых князь привозил сюда. Другие куклы, которые лежали на этой постели до неё, смотрели в этот потолок и умирали по частям. — Ты самая красивая, — прошептал он ей в затылок. — Из всех, кто у меня был. Самая красивая. Он поцеловал в плечо — там, где остался след от его губ, и прижал к себе крепче, как будто боялся, что она исчезнет. Как будто она могла исчезнуть. Как будто она была не просто куклой, а чем-то ценным. Мизуки лежала, глядя на стену, и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни отвращения. Ни стыда. Ничего. Свечи догорали одна за другой, и комната погружалась в темноту. В этой темноте Мизуки наконец позволила себе закрыть глаза. Не потому, что хотела спать — потому что не хотела видеть.

***

Она не спала. Всю ночь Мизуки лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, слушая дыхание Тэхёна — ровное, спокойное, как у ребёнка. Он спал. Он мог спать после того, что сделал. А она не могла даже закрыть глаза, потому что каждый раз, когда веки тяжелели, она видела его лицо — склонённое над ней, с влажными от пота волосами и полуоткрытыми губами. Когда небо за окном начало светлеть — сначала серое, потом розовое, потом золотое — Тэхён зашевелился. Открыл глаза, посмотрел на неё, улыбнулся — той же лёгкой, почти нежной улыбкой. — Ты не спала? — спросил он. Мизуки покачала головой. — Жаль, — сказал он. — Тебе нужно отдыхать. Сегодня будет долгий день. Тэхён встал, потянулся, не стесняясь своей наготы, и подошёл к зеркалу. Мизуки смотрела на его отражение — красивое, опасное, чужое — и не могла понять, как этот человек, который выглядел как бог из древних легенд, мог сделать с ней то, что сделал. — Я пришлю Аяме, — сказал он, надевая халат. — Она поможет тебе привести себя в порядок. Отдыхай сегодня. Завтра ты поужинаешь со мной снова. Тэхён вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась — тихо, почти ласково. Мизуки осталась одна. Она сидела на кровати, глядя на дверь, и не могла пошевелиться. Тело было чужим — оно болело, ныло, напоминало о себе каждым вздохом, каждым движением. Но Мизуки не обращала на это внимания. Она смотрела на свои руки — на запястья, где красные полосы от верёвок почти исчезли, и думала о том, что теперь на них нет никаких следов. Никаких следов того, что с ней сделали. Вошла Аяме. Она не смотрела на Мизуки — опустила глаза, подошла к кровати, молча протянула халат. — Помогите мне встать, — сказала Мизуки. Голос был чужим — хриплым, безжизненным. Аяме помогла. Мизуки поднялась на ноги и почувствовала, как что-то потекло по бедру — кровь, должно быть. Она не посмотрела. Она прошла к зеркалу и посмотрела на себя. В зеркале отражалась чужая женщина. Растрёпанные волосы, размазанная помада, синяки на шее и плечах. Глаза — пустые, мёртвые, без сапфирового блеска, который так восхищал её учениц. Мизуки смотрела в эти глаза долго — минуту, две, пять. Искала в них себя — ту Мизуки, которая играла на арфе у водопада, которая смеялась с Асэми, которая гладила Рэн по золотистым волосам. Она не нашла. — Аяме-сан, — сказала она тихо. — Та девушка, которая была здесь вчера… она умерла. Служанка всхлипнула, но ничего не сказала. Мизуки отвернулась от зеркала. Она больше не хотела смотреть на чужое лицо. Она подошла к окну, посмотрела на решётку, на серое небо, на черепичные крыши. Где-то там, далеко-далеко, за горами, был её дом. Но она уже не могла вернуться. Потому что та, кто ушла оттуда, умерла в этой комнате, на этой постели, под этим мужчиной. — Что мне теперь делать? — спросила она, не оборачиваясь. Аяме подошла сзади и осторожно, боязливо положила руку ей на плечо. — Жить, госпожа, — сказала она. — Только жить. Дальше. Мизуки закрыла глаза. — Это не жизнь, — прошептала она. — Это существование. И я не знаю, сколько смогу его вынести. Но она знала. Она вынесет столько, сколько нужно. Ради Рэн. Ради народа. Ради тех, кто остался в горах и смотрит на небо, надеясь, что их Мизуки-сама вернётся. Она не вернётся. Но они не должны этого знать.

***

Это случилось не в ту ночь и не на следующее утро. Это случилось через неделю, когда Тэхён пришёл к ней снова — и Мизуки не закрыла глаза. Она смотрела на него. Смотрела прямо, не отводя взгляда, пока он делал с ней то, что делал. — Почему ты не плачешь? — спросил он, когда всё кончилось. — Слёзы кончились, — ответила она. Тэхён усмехнулся — удовлетворённо, довольно, как человек, который получил то, что хотел. — Ты привыкаешь, — сказал он. — Я же говорил. Ким ушёл. Мизуки осталась одна. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Золотые драконы скалили зубы — они всегда скалили зубы, когда она здесь лежала. Она уже знала каждого из них, каждую чешуйку, каждую трещину в штукатурке рядом с ними. Она подняла руку и посмотрела на неё. Рука была её — она помнила эти пальцы, которые когда-то перебирали струны арфы, заставляя птиц слетаться на скалы. Теперь пальцы были те же, но внутри них не было музыки. — Я больше не играю, — сказала Мизуки вслух, проверяя, как звучат эти слова. — Я больше никогда не буду играть. Она сказала это и почувствовала… ничего. Ни боли, ни сожаления, ни тоски. Просто констатацию факта, как о том, что небо серое, а за окном — решётка. Мизуки перевернулась на бок, поджала колени к груди и закрыла глаза. Она не спала. Она просто лежала в темноте, слушая стук собственного сердца — ровный, спокойный, чужой. Ты умерла, сказала Мизуки себе. В ту ночь. На этой кровати. Ты умерла, и теперь ты только тело, которое дышит, ест, ходит, лежит под ним, когда он приходит. И это всё, что от тебя осталось. Она не плакала. Слёзы действительно кончились. Мизуки просто лежала и ждала — утра, смерти, чуда. Того, что придёт первым. А за окном шептались птицы — чужие птицы, не те, что в горах. Они не знали её имени. Они не знали, кто она. Они просто пели свои птичьи песни, ни о чём не подозревая. И Мизуки завидовала им. Потому что они были свободны. А она — нет. И никогда уже не будет.