За небосклоном шепчутся птицы

Тэхён состарился. Он не заметил этого сам — время кралось незаметно, подкрадываясь с каждым прожитым днём, с каждой сединой в волосах, с каждой морщиной, прорезавшейся на лице. Ему было уже за шестьдесят — возраст, в котором другие мужчины давно оставили седло и грели кости у камина, вспоминая былые победы. Но Тэхён не мог оставить седло. Не потому, что некому было воевать за него — у него были племянники, верные военачальники. А потому, что война сама пришла к его границам. Соседнее королевство, то, что лежало за восточными горами, решило расширить свои владения. Они давно поглядывали на земли йольфов — те самые горы, где прятался маленький народ, о котором ходили легенды. Люди хотели заполучить их магию, их долголетие, их земли, богатые редкими травами и минералами. Тэхён узнал об этом от лазутчиков и не колебался ни мгновения. Он собрал войско — не такое большое, как в молодости, но крепкое, закалённое, верное. И повёл его к горам — туда, где когда-то совершил своё первое и самое страшное преступление. Дорога была долгой. Тэхён не ездил так далеко много лет — ныли старые раны, болела спина, и каждое утро давалось с трудом. Но он не жаловался. Он не имел права жаловаться. Он ехал защищать тех, кого когда-то чуть не уничтожил. Ирония судьбы не ускользала от Кима — он чувствовал её каждой клеткой своего старого, усталого тела.

***

Войско соседнего королевства было большим — тысяч пять, не меньше. Они уже вступили в пределы гор, жгли леса, угоняли скот, убивали тех, кто попадался на пути. Йольфы оборонялись — они научились воевать за эти годы. Рэн, ставшая наставницей, создала отряд лучников из молодых девушек и юношей, и они встречали врага стрелами на дальних подступах. Но людей было слишком много. — Держитесь, — приказал Тэхён своим воинам. — Мы не дадим им пройти. Битва была жестокой. Тэхён сражался как в молодости — рубя, коля, не щадя ни врагов, ни себя. Меч в его руке был таким же верным, как много лет назад, но руки уже не слушались так хорошо, а дыхание сбивалось быстрее, чем хотелось бы. Он убил троих, потом пятерых, потом десятерых — и сбился со счёта. Кровь заливала глаза — чужая, своя, он не разбирал. И вдруг — пустота вокруг. Враги отступили — ненадолго, на несколько мгновений, чтобы перегруппироваться. Тэхён огляделся: его воины стояли рядом, усталые, но живые. Йольфы — там, на скалах, — тоже держались. — Они вернутся, — сказал кто-то из военачальников. — Знаю, — ответил Тэхён. Он поднял меч, готовясь к новой атаке, — и вдруг земля ушла из-под ног. Он не понял, что случилось — нога просто подкосилась, старая, неслушающаяся нога, которая помнила ещё те походы, молодые, безумные. Тэхён упал на колено, потом на бок, и меч выпал из ослабевшей руки. Он лежал на земле, глядя в небо — серое, низкое, такое же, как в тот день, когда он впервые увидел Мизуки. Вот и всё, подумал он. Здесь и умру. На земле, которую пытался защитить. Рядом с теми, кого предал. Над ним навис враг — молодой, сильный, с мечом, занесённым для последнего удара. Тэхён видел его лицо — перекошенное ненавистью, потное, злое. — Получай, старый пёс, — прошипел враг. Меч пошёл вниз. Тэхён закрыл глаза. И в тот же миг услышал свист — тонкий, пронзительный, знакомый. Свист стрелы. Он открыл глаза. Враг лежал на земле рядом с ним — мёртвый, с пробитой стрелой грудью. Меч выпал из его руки и упал в траву, в нескольких дюймах от лица Тэхёна. Смерть прошла мимо. Тэхён повернул голову туда, откуда прилетела стрела. На скале, на том самом месте, где когда-то собирались девушки учиться шитью, стояла она. Мизуки. Он узнал её сразу — хотя прошли десятки лет, хотя Тэхён видел её в последний раз молодой и сломленной, а теперь она стояла с луком в руке, и её волосы развевались на ветру. Она не изменилась. Совсем. Та же белая кожа, те же сапфировые глаза, те же белокурые волосы, которые когда-то касались его лица по ночам. Мизуки выглядела так же, как в день их первой встречи — молодая, прекрасная, живая. Йольфы не стареют, подумал Тэхён. Я забыл об этом. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как что-то старое, давно похороненное, шевелится в груди. К нему подбежала молодая девушка — та, что всё время была рядом в бою, прикрывала его спину, подавала стрелы. Она слезла с лошади и опустилась на колени рядом с Тэхёном. — Отец! — крикнула она. — Вы в порядке? Тэхён посмотрел на дочь — на её чёрные волосы, собранные в высокий хвост, на её глаза — не лиловые, как у него, а тёмно-карие, почти чёрные, на её лицо, в котором угадывались черты покойной жены. — Всё хорошо, Хана, — сказал он, позволяя ей помочь ему встать. — Я в порядке. Просто споткнулся. — Споткнулись? — Хана не поверила. — Вы никогда не спотыкаетесь. — Старость, — усмехнулся Тэхён. — Она не щадит никого. Он поднялся, опираясь на плечо дочери, и снова посмотрел на скалу. Мизуки там уже не было.

***

Битва была выиграна. Врагов перебили почти всех — остатки бежали в горы, где их уже ждали лучники йольфов. Тэхён приказал не преследовать — достаточно крови было пролито в этот день. Его воины склонили головы перед девушкой, которая спустилась со скалы — перед Мизуки. Они не знали, кто она. Они видели только, что она спасла их господина, что её стрела нашла цель там, где другие промахнулись. — Спасибо, госпожа, — сказал старший из военачальников, кланяясь. — Вы спасли нашего князя. Мизуки кивнула, но ничего не сказала. Она смотрела на Тэхёна — на его седые волосы, на морщины у глаз, на сутулые плечи, которых не было раньше. Он изменился. Он стал старым. Он стал… человеком. Просто человеком, который стоит на коленях на поле боя и тяжело дышит после падения. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Голос, который он не мог забыть. От которого немолодое сердце забилось чаще. Тэхён кивнул. — Я знаю.

***

Они встретились в храме. Том самом, где когда-то стояла статуя гейши из лунного камня. Статуя никуда не делась — она всё так же возвышалась в центре, и свет падал на неё сквозь узкие окна, заставляя каменные складки кимоно шевелиться. Мизуки вошла первой. Она стояла у статуи, глядя на неё, и вспоминала тот день — когда Нобуко взяла её за руки и сказала: «Только полюбив, йольф остаётся по-настоящему одиноким». Мизуки была одинока. Все эти годы. Даже среди своего народа, даже среди тех, кто любил её. Потому что часть её осталась там — во дворце, в золотой клетке, с человеком, которого она не могла ни простить, ни забыть. Тэхён вошёл тихо — она услышала его шаги, тяжёлые, не такие, как раньше. Он остановился у входа, не решаясь подойти ближе. — Ты не изменилась, — сказал он. — А ты изменился, — ответила Мизуки, не оборачиваясь. — Старость, — повторил он свою любимую отговорку. — Не только старость, — Мизуки повернулась к нему. — Ты стал другим. Я видела, как ты сражался. Ты защищал мой народ. — Я защищал свои земли, — сказал Тэхён. — Нет, — покачала головой Мизуки. — Твои земли далеко отсюда. Ты пришёл сюда, потому что знал — они нападут на нас. Ты пришёл защитить йольфов. Тэхён молчал. — Зачем? — спросила Мизуки. — Почему ты это сделал? Тэхён смотрел на неё — на её белое лицо, на сапфировые глаза, которые когда-то были пустыми и мёртвыми, а теперь снова горели жизнью. — Потому что я должен был, — сказал он. — Потому что это единственное, что я могу сделать, чтобы искупить хоть часть своей вины. — Ты не искупишь её никогда, — тихо сказала Мизуки. — Я знаю, — он опустил голову. — Но я пытаюсь. Она подошла к нему ближе — на расстояние вытянутой руки. Рассмотрела его лицо — морщины, седину, шрамы, которых раньше не было. — Ты женился, — сказала Мизуки. Это был не вопрос — она видела кольцо на его пальце. — Да, — ответил Тэхён. — Через пять лет после того, как ты ушла. На дочери одного из моих вассалов. Хорошая женщина. Добрая. Она не боялась меня. — Дети есть? — Дочь, — он посмотрел в сторону выхода, где осталась Хана, дожидаясь его. — Хана. Ей двадцать три. Мизуки замерла. — Хана? — переспросила она. — Аяме перед… перед тем, как уйти, рассказала мне, — сказал Тэхён. — Что ты хотела назвать дочь Ханой. Если бы ребёнок выжил и если бы это была девочка. Он помолчал. — Моя жена, спустя три выкидыша, родила девочку. Я назвал её Ханой. В память о тебе. О том, что могло быть. Мизуки отвела взгляд. — А где сейчас твоя жена? — Умерла, — голос Тэхёна был ровным, но в нём чувствовалась боль, которую время не залечило до конца. — Болезнь. Ничего не могли сделать. Он посмотрел на свои руки — старые, морщинистые, с пигментными пятнами. — Думаю, это наказание, — сказал он. — За всё, что я сделал. Боги забрали у меня то, что я любил. Оставили только дочь. И пустоту. Мизуки молчала. — Ты стала сильной, — продолжил Тэхён, меняя тему. — Хорошо стреляешь. Я не знал, что ты умеешь обращаться с луком. — Рэн научила, — ответила Мизуки. — После того как я вернулась, я поняла, что не могу больше полагаться на других. Что должна уметь защищать себя и своих близких. Стрельба из лука… это не музыка, но это тоже требует терпения и точности. — Твои пальцы… — начал Тэхён и замолчал, потому что не знал, как спросить. — Они помнят струны, — сказала Мизуки. — Я снова играю. Не так хорошо, как раньше. Но играю. Она помолчала. — Птицы снова прилетают ко мне. Не все. Но некоторые. Они помнят. Тэхён кивнул. — Как ты живёшь? — спросил он. — Среди своих? Одна? — Среди своих, — ответила Мизуки. — Рэн стала наставницей, как и должно было быть. Я помогаю ей. Учу детей не только музыке, но и стрельбе. И тому, как выживать в этом мире. Она посмотрела ему в глаза. — Я больше не боюсь. Ничего. Ни смерти. Ни тебя. Ни того, что было. Я просто живу. — Это хорошо, — тихо сказал Тэхён. — Я рад, что ты жива. Что ты смогла… собрать себя заново. — Не совсем, — Мизуки покачала головой. — Я не собрала себя. Я просто научилась жить с тем, что осталось. Иногда этого достаточно. Они стояли в храме предков, глядя друг на друга — два человека, которых когда-то связывало нечто чудовищное, а теперь связывала только память и эта странная, болезненная встреча спустя десятилетия. — Зачем ты пришёл? — спросила Мизуки. — Правда. Не говори, что только ради защиты. Ты мог послать войско, не возглавляя его сам. Ты мог остаться во дворце и отдавать приказы оттуда. Зачем ты пришёл лично? Тэхён молчал долго. Так долго, что Мизуки начала думать, не ответит ли он вовсе. — Я хотел увидеть тебя, — сказал он наконец. — Хотя бы один раз. Прежде чем умру. Мизуки смотрела на него — на старого, усталого человека, который когда-то разрушил её жизнь. И не чувствовала ни ненависти, ни злорадства, ни даже той пустоты, которая была с ней много лет. Она чувствовала только… покой. — Ты увидел, — сказала она. — Теперь можешь умирать спокойно? Тэхён усмехнулся — той же усмешкой, что и много лет назад, только теперь в ней не было жестокости. Была только усталость и какая-то странная, почти детская беззащитность. — Наверное, — сказал он. — Но я ещё не готов. У меня дочь. Она не переживёт, если я умру сейчас. — Ты должен был подумать об этом раньше, — сказала Мизуки. — О том, что у тебя есть кто-то, ради кого стоит жить. — Я думаю, — ответил он. — Каждый день. Она — моё искупление. Моя надежда. Моя… последняя любовь. Тэхён посмотрел на Мизуки — на её белокурые волосы, на сапфировые глаза, на белое лицо, которое не тронуло время. — Я рад, что ты жива, — повторил он. — Что ты стала сильной. Что ты нашла в себе силы вернуться к жизни после того, что я сделал. — Не благодари меня, — сказала Мизуки. — Я вернулась не ради тебя. Я вернулась ради себя. И ради тех, кто верил в меня. Она помолчала. — А теперь иди. Твоя дочь ждёт. И твоё войско. У тебя есть дела в этом мире. А у меня — свои. Тэхён кивнул, повернулся и пошёл к выходу. У двери он остановился. — Мизуки, — сказал Тэхён, не оборачиваясь. — Спасибо. За стрелу. Она не ответила. Он вышел. Мизуки осталась одна в храме предков, глядя на статую гейши из лунного камня. — Ты была права, наставница, — прошептала она. — Только полюбив, йольф остаётся по-настоящему одиноким. Но, может быть, одиночество — это не наказание. Может быть, это просто… выбор. Знаю, ты бы не хотела для мен такой участи, но повелевать сердцу я не в силах. Надеюсь, на том свете ты счастлива с возлюбленным. Я все еще не простила тебя за то, что ты наложила на себя руки после того… дня. Но я стараюсь. Когда-нибудь я смогу это сделать. А пока выполню свой долг и помогу Рэн и народу. Она повернулась и вышла из храма — туда, где её ждали Рэн и новые ученицы, птицы и водопад, жизнь, которая продолжалась. За небосклоном шептались птицы. И Мизуки слушала их и улыбалась — не горько, не больно, а светло, почти счастливо. Потому что она была жива. И этого было достаточно.