За небосклоном шепчутся птицы

Тэхён сидел в своих покоях и смотрел в окно. За окном было утро — серое, холодное, такое же, как все предыдущие. Он не спал всю ночь — как и многие ночи до этого. Сон ушёл из его жизни вместе с Мизуки, хотя она всё ещё была здесь, этажом ниже, в своей комнате с решёткой на окне. Он не приходил к ней. Не мог. Каждый раз, когда он подходил к её двери, он вспоминал — её лицо в ту ночь, когда умер их сын. Пустые глаза. Белое, как полотно, лицо. Голос, в котором не было ни боли, ни ненависти, ни страха. Только пустота — такая же, как внутри него самого. Тэхён не мог смотреть на эту пустоту. Она отражала его собственное отражение — то, что он пытался спрятать за властью, за жестокостью, за женщинами, которых приводил в свой дворец. Мизуки была последней. После неё он не прикасался ни к кому. Не потому, что дал обет — обеты ничего не значили для человека, который растоптал всё, что было свято. А потому, что понял: никакая женщина не заполнит пустоту. Никакая власть не даст покоя. Никакая жестокость не заглушит голос внутри, который шептал: «Ты чудовище. Ты всегда был чудовищем. И ты умрёшь чудовищем». Ким сидел у окна, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и смотрел на небо. Где-то там, за горами, был дом Мизуки. Место, которое она любила. Место, которое он разрушил. Он не жалел. Жалость была чувством, на которое Тэхён не имел права — как и любовь, как и прощение. Он просто сидел и смотрел, и ждал — не знал, чего. Может быть, конца. Может быть, начала. Может быть, чего-то, что никогда не наступит. Дверь открылась без стука — но вошёл не начальник стражи. Юки стояла на пороге. Она была бледной — бледнее обычного, и руки её дрожали. На ней было простое кимоно, без вышивки, без украшений — не такое, в котором она ходила раньше, когда была фавориткой. Она выглядела старше, уставшее, словно годы, а не месяцы прошли с тех пор, как они виделись в последний раз. — Господин, — сказала она, опускаясь на колени и касаясь лбом пола. — Я пришла… я должна сказать… Тэхён не обернулся. — Я знаю, — сказал он. — Она сбежала. Юки замерла. — Откуда… — Я наместник этих земель, — усмехнулся Тэхён. — Мне докладывают обо всём. Даже о том, что вы с Аяме организовали побег. Юки побелела ещё сильнее. Она не поднимала головы, и плечи её тряслись — от страха или от отчаяния, Тэхён не разбирал. — Господин, — прошептала она. — Я… я не хотела… я только помогла Аяме связаться с её народом… я не думала, что она решится на побег… я… — Ты боишься, что я казню тебя? — спросил Тэхён. Юки замолчала. — Это справедливо, — продолжил он. — По законам этих земель, за пособничество побегу полагается смерть. Ты это знала, когда помогала? — Знала, — едва слышно ответила Юки. — Но… я не могла смотреть на неё. Каждый день. Как она сидит у окна и смотрит на небо. Как она перестала есть, перестала говорить, перестала… быть живой. Она подняла голову, и в глазах её были слёзы. — Я была на её месте, господин. Я знаю, каково это — когда тебя держат в клетке. Когда ты не нужен, но тебя не отпускают. Когда каждое утро начинается с надежды, а заканчивается пустотой. Тэхён медленно повернулся к ней. Он смотрел на неё — на женщину, которую когда-то считал красивой, которой обладал, которую бросил, когда она перестала быть интересной. Он не любил её. Никогда. Она была просто… заполнением пустоты. Временным. Заменимым. — Ты ненавидишь меня? Юки покачала головой. — Нет, господин. Я жалею вас. Тэхён усмехнулся — сухо, безрадостно. — Жалеешь? Меня? Наместника этих земель, который может убить тебя одним словом? — Да, — твёрдо сказала Юки. — Потому что вы одиноки. Потому что никто никогда не полюбит вас по-настоящему. Потому что вы сами разрушили всё, что могло бы сделать вас счастливым. Тэхён смотрел на неё долго — так долго, что Юки начала думать, не переступила ли она черту. Не приказал ли он сейчас страже прийти и увести её. Но он не приказал. — Встань, — сказал он. Юки поднялась, всё ещё дрожа. — Ты не боишься меня? — Боюсь, — ответила она. — Но я боюсь не смерти. Я боюсь стать как вы. Тэхён кивнул, будто этот ответ его устроил. — Я не казню тебя, — сказал он. — Ни тебя, ни Аяме. Юки не поверила своим ушам. — Господин? — Ты слышала, — он отвернулся к окну. — Я не казню вас. Я вообще никого не буду казнить за этот побег. Она ушла. И это… правильно. Князь замолчал, глядя на горы. — Я думал, что если получу её, станет легче. Но стало только хуже. Я думал, что если она родит моего сына, пустота внутри заполнится. Но сын умер. И пустота стала ещё больше. Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, что такое прощение. Я не знаю, как быть хорошим. Я умею только брать, разрушать, убивать. Но с ней… с ней я захотел стать другим. Он повернулся к Юки. — Не получилось. Я сломал её раньше, чем понял, что не хочу этого. И теперь, когда она ушла, я знаю — это навсегда. Она никогда не вернётся. И правильно. Юки смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот Тэхён, который приводил девушек в свои покои и ломал их одну за другой. Перед ней стоял человек — уставший, сломанный, который только сейчас начал понимать, кем он был и кем стал. — Господин… — начала она. — Иди, — перебил он. — Забери Аяме. Уходите из дворца. Живите где хотите. Я не буду вас искать. — Но… почему? — прошептала Юки. Тэхён посмотрел на неё — и в глазах его мелькнуло что-то, чего Юки не видела никогда. Не боль — боль была слишком привычной. Не тоска — тоска была слишком старой. Надежда. Маленькая, хрупкая, почти невидимая. — Потому что если я могу отпустить одну — может быть, я смогу отпустить и других, — сказал он. — Может быть, я смогу отпустить себя. Хотя бы немного. Тэхён повернулся к окну. — Иди, Юки. Пока я не передумал. Она поклонилась — низко, до земли — и вышла. У двери Юки остановилась. — Господин, — сказала она, не оборачиваясь. — Та птица… что сидела на её плече, когда она играла на арфе… я видела её сегодня утром. Она сидела на вашем подоконнике. Тэхён замер. — Я думаю, — тихо сказала Юки, — это знак. Что даже после всего… что-то осталось. Что-то, что нельзя сломать. Она вышла. Дверь закрылась. Тэхён остался один. Он смотрел в окно — и правда, на подоконнике сидела птица. Маленькая, серая, с белой грудкой. Та самая, что прилетала к Мизуки в её комнату? Или просто похожая? Он не знал. Птица смотрела на него чёрными бусинками глаз, склонив голову набок, как будто спрашивала: «Ну что? Что ты решил? Ты отпустил её? Правда?» — Я отпустил, — сказал он птице. — Ты слышишь? Я отпустил. Птица взлетела с подоконника, сделала круг по комнате — над столом, над кроватью, над его головой — и опустилась ему на плечо. Тэхён не дышал. Она сидела на его плече, тёплая, лёгкая, почти невесомая. Она не боялась. Она доверяла. Как когда-то доверяла ему Мизуки — в самом начале, до того, как он всё испортил. — Ты от неё? — спросил он. — Ты прилетела от неё? Птица клюнула его в щёку — легонько, не больно, как будто хотела сказать: «Она не знает. Я прилетела сама. Потому что хотела увидеть, какой ты». — И какой я? — спросил Тэхён. Птица склонила голову на другой бок, помолчала — и вдруг запела. Тихо, нежно, почти жалобно. Это была песня, которую он слышал однажды — в горах, у водопада, когда Мизуки играла на арфе, а птицы сидели на её руках. Та самая мелодия — о птицах, которые живут в клетках и забывают, как летать. Тэхён слушал и не верил своим ушам. Птица пела для него. Птица, которую он не держал в клетке, которую не мог приказать, которую не мог купить или украсть. Она просто сидела на его плече и пела — потому что хотела. — Спасибо, — прошептал он. Птица допела, помолчала, потом взлетела с его плеча, сделала круг над головой — и вылетела в открытое окно. Тэхён смотрел, как она летит к горам — маленькая, серая, с белой грудкой. Она летела быстро, как будто знала, куда нужно — к водопаду, к скалам, к той, кто ждала вестей. Или не ждала. Может быть, Мизуки даже не вспоминала о нём. Может быть, она хотела забыть его навсегда. И это было правильно. — Прощай, Мизуки, — сказал Тэхён вслед птице. — Будь счастлива. Если сможешь. Если нет — просто живи. Этого достаточно. Он остался сидеть у окна, один в пустой комнате, и смотрел на горы, которые никогда не станут его домом. За окном светало. Птицы пели — чужие птицы, не те, что в горах, но всё равно красивые. Тэхён слушал их и думал о том, что, может быть, когда-нибудь, очень не скоро, он тоже научится слышать в их пении не только боль, но и надежду. Может быть. Очень может быть. Но не сегодня. Сегодня он просто сидел у окна и смотрел на небо — такое же бесконечное, как его одиночество, и такое же пустое, как его душа. Но в этой пустоте, в этом одиночестве, в этом небе было что-то новое — маленькое, хрупкое, почти невидимое. Что-то, что птица оставила на его плече, когда улетала. Прощение? Надежду? Память? Он не знал. Но Ким чувствовал — впервые за много лет — что не совсем мёртв. Что где-то, очень далеко, есть существо, которое он сломал, но которое не перестало быть живым. И это существо — Мизуки — теперь свободно. А он — нет. Но, может быть, свобода была не в том, чтобы уйти. Может быть, свобода была в том, чтобы отпустить. И Тэхён отпустил. Впервые в жизни.