<1>
24 июня 2023 г., 21:00
мегаломания — мания величия; иррациональная озабоченность оценкой собственной личности
Ей двадцать два. Ей двадцать два, она низкосортная стриптизерша — хотя большинство еще не знает об этом; он играется с идеей использовать это знание как рычаг давления. Кроме того, она абсолютная заноза в заднице. Болтливая маленькая негодница, не знающая, когда нужно заткнуться; слишком молодая, слишком хрупкая. Если он кинет доллар на землю, вполне вероятно, что она поползет за купюрой. У нее нет ни изящества, ни намека на остроумие; все, что касается ее существования — одна печальная ошибка за другой. Когда он впервые сталкивается с ней, он списывает ее со счетов, как еще одного паука, неудачно попавшего в его паутину, и прямо так и говорит. Ее голос кусачий, приторный. — Я не паук. Мгновение. Требуются годы практики, чтобы не огрызнуться, когда он поворачивается к ней. — Извини? — Паук. — Ее шаги медленные, и, когда она доходит до него, ее голова достигает только середины его груди. Она все равно окидывает его взглядом, все еще улыбаясь. Первый раз в жизни Мигель гадает, придется ли ему столкнуться с предельно реальным фактом, что он, возможно, ошибся насчет кого-то; ошибся насчет нее. Другие замечают его, и они знают, что это не перетягивание каната. Мигель не играет честно, как и не играет по-доброму; нет смысла спорить с тем, кто не прогибается. — Скажи еще раз, как ты меня назвал? Каким-то глупым маленьким пауком? Я не паук, Мигель. — Она ведет пальцем вниз от его шеи к животу, и инстинктивно он тянется рукой, сжимая ее запястье. Его руки несоизмеримо больше ее рук — он мог бы сломать их без усилий. — Я скорпион, — говорит она непоколебимо. Она отдергивает руку, а он в ответ делает шаг навстречу, потому что он добр, он так добр, и он — Мигель О’Хара, а Мигель О’Хара не ломает то, что ему всего лишь не нравится. — Я — скорпион, и не просто какой-то там. Не понижай меня до одного из твоих. — Одного из моих, — повторяет он. В его голосе слышится недоверие, а его выделенное на сегодняшний день терпение уже истончено и изношено. Последнее, что ему хочется, — это быть там, где ему быть не нужно. — Ты думаешь, что я хочу втаскивать детей в это? — Детей? — Ее брови подскакивают. — Я взрослая. — Тебе едва стукнуло двадцать, — выплевывает он. Этот разговор тянется намного дольше, чем ему хочется, и кровь в ее руке, сжатой в его ладони, становится горячее, чем он может сейчас вытерпеть. Слюна собирается во рту, и его челюсть клацает — раз, а затем и второй. — Ты была недостаточно взрослой, даже чтобы пить, когда я начал все это. — И сколько же тебе лет, О’Хара? Немного странно, что все, что ты сделал — это всего лишь был большим страшным Человеком-Пауком в каждой истории. У тебя нет детей, к которым можно прийти домой? — Она хлопает ресницами, а он убьет ее, он растерзает ее на кусочки чертовыми голыми руками. — Нет жены? Ты теперь выпускаешь пар, только когда терроризируешь беззащитных жителей? — Я… — он давится, почти высовывая язык, — достаточно взрослый, чтобы знать, что у скорпионов есть два преимущества. — Он подходит ближе — даже, на самом деле, нависает, — и она издает тот восхитительный маленький звук, находящийся между головокружением и язвительностью. — Их размер и их яд. — Его хватка становится невообразимо сильнее. Если он надавит еще, его когти могут проткнуть ее кожу. — У тебя нет преимущества размера, а яд есть у меня. Что тогда остается у тебя, Скорпион? Ее голос снисходит до шепота, до нежеланного секрета, и она дразнит его, должно быть, дразнит, потому что ее голова наклоняется в сторону всего немного, оголяя кожу шеи. Он сжимает челюсть так сильно, что слышит, как хрустят кости. — Вызов, — шепчет она, а затем выскальзывает из его пальцев и спрыгивает с крыши в переулок внизу. Мигель смотрит туда, где только что находилась она, и делает все от него зависящее, чтобы не закричать. То, что он не прыгает за ней, не проверяет, разбила ли она свой череп о тротуар, что-то да значит. Вместо этого он сжимает обрывок рукава, который удалось оторвать, прежде чем она исчезла. Его сердце бьется как шторм, а кровь, подбирающаяся к ушам, похожа на вопли проклятых. Его клыки проткнули нижнюю губу, из которой теперь течет кровь, и он вытирает ее, сглатывая. «Отвратительно», — думает он. Он бросает латекс на пол, а затем в довершение растаптывает ногой. Когда он заканчивает, обрывок ее костюма оказывается покрыт грязью, копотью и другими телесными жидкостями с поверхности бетона. Он заставит ее подчиниться, так или иначе; рано или поздно подчиняются все.***
Она не ладит с другими Пауками. Не потому что не прилагает достаточно усилий — просто у нее с ними слишком разные взгляды. Она злая. На все и на ничто. Она дерется с обнаженными зубами и горящими глазами. Когда она встречается с другими, она пропитана кровью и слишком умиротворена. Она жестока, ненасытна; она качается на самом краю, чтобы называться мстителем и преступником. Мигель думает, что, если бы у него был шанс исправить ее раньше, она бы стала его самым ценным трофеем. Но это не так. Ее невозможно контролировать, и она становится его последней блядской каплей раздражения. — Ты, — говорит он. Вежливо, вежливо, не забывать быть вежливым. Улыбка, но она чувствуется ненастоящей. Он перестает улыбаться. — Можем поговорить? — Нет, — бурчит она, но, прежде чем он успевает возразить, ее голова взмывает вверх, и она улыбается широко-широко. Без маски он может читать ее лицо лучше, и это вызывает беспокойство. Она — мастер скрытности, превратившая свое такое лицо в таком месте — в оружие. Его желудок делает кульбит, и он борется с желанием попросить надеть маску обратно. Он этого не делает, потому что она прерывает его. — Точнее, конечно, О’Хара. Надеюсь, ты не против беспорядка, — она обводит рукой свою одежду, и он настороженно осматривает ее. Отпечаток руки идет от левой груди, стекая вниз, оставляя коричневый засохший след. Несколько красных пятен осталось на щеке, и она хмыкает, поймав его за тем, что он пялится, спрыгивая с сиденья и проходя мимо него. — О, не смотри на меня так. Я знаю, что ты не против крови, дружок. Он знает, что это должно быть поддразниванием — жестокой, неуместной попыткой подразнить, которая неправильна из-за некоторых причин, но его клыки уже вытянулись так, что их нельзя втянуть обратно, и его грудь вздымается, вздымается и вздымается. Он не… не ел так давно. Он был занят, и множество людей наблюдает за каждым его шагом, и он не ел. Он так голоден, и она не облегчает ему задачу. Она пахнет как еда, как добыча, пляшущая под носом, и Мигель тонет в этом, умирает. Это было ужасной идеей. Это было самой, черт возьми, худшей идеей, которая только могла прийти ему в голову. ( …крови, дружок. Кровавый дружок. Кровавая жажда.) Его руки сжимаются в кулаки настолько сильно, что он уверен, что останутся отметины. Его зубы трутся друг о друга, и он рвется, следуя за ней. Следуя за ней. Он подавляет дрожь, рыча. Он следует за ней. Он распадается, теряя хватку. Джесс говорила, что это когда-нибудь случится, один раз, и теперь в этом замешан кто-то, кому вполовину меньше лет. Ему нужно исправить ситуацию, прежде чем это все начнет играть с его головой. Он слишком снисходителен к ней, вот и все. Однако несмотря на все это, Мигель остается идеальным образцом собранности, рыская позади нее на два шага, и он не смотрит, как покачивается ее задница, потому что он хороший, он выше меркантильных удовольствий. (кровь на ее запястье, кровь на ее одежде, кровь на ее шее, а он лжец, лжец и грешник, зверь) («Dios mio, — говорит его мать. Ему четыре, его ладони в ее руках. В молитве. — Sé que soy un pecador y te pido perdón…») Она смеется, кидая на него взгляд через плечо, и Мигель запинается. Его десны пульсируют в собственном ритме. — Осторожней. — Ее слова как тягучее урчание. Она жестокая только ради жестокости, и он не может винить ее за это. — У тебя слюни текут. ( «…Creo que moriste por mis pecados y resucitaste de entre los muertos…») — Ты не понимаешь, что делаешь, — огрызается он за неимением ответа. Это неправда; он знает, что она знает, что это все на самом деле. (Доминирование) Но. Но он хочет ее. Мигель хочет ее так, что выходит за рамки нормальности, здравого смысла и всего того, что является хорошим. Он хочет ее достаточно сильно, чтобы поглотить, и поэтому он позволяет ей играть в эту маленькую игру, позволяет скрутить себя о ее сгибы конечностей. Она не контролирует ситуацию. Она никогда не была той, кто контролирует ситуацию. ( …me aparto de mi s peca–a ad os. Pecados. Eres un pecado, Miguel. Te hemos abandonado.) Хлопок, а затем… Кап. Он смотрит на пол. Кап. Кап. Его рука кровоточит. Его когти не должны были порвать материал костюма. Он сглатывает, поднимая взгляд. Она совершенно оставила мысль идти в его офис, шныряя между заброшенными переходами и темными отделами. Хоть он и проводит здесь большую часть своего времени, он не видел большинство этих комнат. Он думает, что и она тоже не видела, но ее шаги уверенные, а походка слишком легкая, чтобы судить об этом критически. Ему хочется, чтобы она была такой же, как и другие Пауки; чтобы ее было так же легко понять… (пешки, пешки, пешки, пешки. Он владеет этой игрой; ему не суждено проиграть.) …но опять же — если бы она была, как они, его бы здесь не было. Забавно, как все это работает. Она протискивается в одну из комнат, он идет за ней, потому что будет ложью отрицать все, притворяться. Он заслуживает отдыха, и она — единственная, кто сможет его выдержать. Когда она останавливается, он останавливается за ней, его голос жестче, чем ему хотелось бы. — Не помню, чтобы просил встречи с тобой здесь, Скорпион. Она поворачивается, скользя ближе. В ее глазах веселье, которое он презирает. — Когда я слушала тебя, Мигель? — Это неуважение, — сквозь зубы выдает он, но чем дольше он здесь, тем быстрее теряет почву под ногами. Он чувствует себя опьяненным, под наркотой, живым — впервые за всю свою жизнь. — Если бы ты слушала, то другие не отворачивались бы от тебя так силь… Она вырывается вперед. Это вихрь рук и ног, ударов, это умно, потому что Мигель не дерется в закрытых пространствах, не участвует в драках, которые не начинал. Он слишком хорош для этого. Он привык, что он слишком хорош для этого. Он поворачивается вокруг, готовый сбросить ее, когда… Ее зубы вгрызаются в нежную кожу за его ухом. Что-то горячее и кровавое смешивается с его кровью, и он спотыкается, врезается в дверь впереди. Книга соскальзывает с полки и падает на пол, и этот звук раздражает его, разрушает его. Ее улыбка садистская, с трепетом свежей охоты — и она отлично ему знакома. У него самого была такая. — Мигель, — напевает она. Его кровь — coup de grâce на ее губах, поцелуй смерти. — О, Мигель. Ты был таким хорошим. — Она подходит ближе, и Мигель совсем теряет равновесие, резко падая на пол. Ее высокие ботинки из кожи выглядят поношенными, когда она наклоняется, чтобы посмотреть на него, рукой обхватывая его челюсть. — Я — скорпион, — напевает она. В его крови и голове что-то не то, а его клыки снова удлиняются, боль взрывается за глазами. Его голод убийственен; его голод убьет. — Мой яд. Всегда. Будет лучше. Чем твой… А затем ее губы оказываются на его губах, и ох. Ох. Это небрежно, это беспорядочно. Его слюна смешивается с ее, и она сильно кусает его губу, слизывая следы ржавчины и металла. Его руки двигаются, чтобы… чтобы сделать что-нибудь, но они слабые, он слабый, а она отталкивает их прежде, чем они смогу дотронуться до чего-либо. Он чувствует ее улыбку у его губ, рыча ей в рот. Ее рука оказывается в его волосах — крепко держит, сжимая в кулаке, и черт, черт. Это не… она не должна… Она оттягивает его голову за волосы назад, и каждая из мыслей, которая могла бы прийти Мигелю в голову, улетает в туман, а лучше бы — в пустоту. Она улыбается. — Надеюсь, ты не против побыть немного в бреду, милый. — Снисходительность выливается из слов, и Мигель бы запротестовал, если бы его рот позволил произносить слова. Слюна течет на подбородок, и он чувствует себя как собака, как кто-то совершенно неразумный. Он был неправ; так сильно неправ в отношении ее. — Будет весело, но только если мы будем играть по-моему. «Мы не будем играть по чьему-либо, — хочет огрызнуться он. — Мы вообще не будем играть», — но затем она массирует кожу его головы. — Твои глаза кричат на меня прямо сейчас, но член, возможно, скажет кое-что другое, да? — Она встает, а он соскальзывает на спину, предплечьям едва ли удается поймать тело. Носком обуви она раздвигает шире его бедра, эту сцену он миллион раз видел в дерьмовом порно, которое он никогда не признает, что смотрел, сжимая член в кулаке, будто это была единственная вещь, благодаря которой он был еще жив. Это развращено, отвратительно, но когда ее ботинок наконец прижимается к члену, то единственная вещь, о которой он думает, это… Больше. Больше ее, больше этого. Он скулит, мягко поначалу, и это оказывается хуже, чем он представлял, потому что она смеется, искренне, сотрясаясь всем телом. Ее взгляд — садистский и плотоядный, еще сильней впивающийся ему в пах. — Черт, я думала, что придется больше поработать. Но, видимо, самый властный в мире Человек-Паук всего лишь шлюха. Что-то мокрое стекает по его щекам, и он пытается вытереть их, сглатывая жгучую горечь в горле. Его язык чувствуется как свинец, когда он говорит. — Т-ты укусила ме… м-м… — Она жестка настолько, чтобы это перестало быть весело и стало больно, а за его закрытыми веками стали взрываться звезды. Он чуть не прокусил себе язык. — Т-ты отравила меня. Ее нога соскальзывает с члена, и это ощущается наказанием, хоть она и снова присаживается. Ее рука дает ему хлесткую пощечину, и резкая боль заставляет его возбудиться сильнее. Он бессовестно стонет. Проворные пальцы быстро расправляются с молнией на одежде, и воздух, кусающий его грудь, прохладен. — Я не травила, Мигель. — Она дергает сосок между указательным и большим пальцем, его спина выгибается, приподнимаясь над землей, будто тянется струной, и мягкие короткие «ах, ах» вырываются из его рта. — Слышишь? Я никого не отравила, Мигель. — Он слышит, конечно же, слышит, потому что ее голос отскакивает от пустоты его черепа внутри и увеличивается в десятки, тысячи раз. Стены кровоточат, как и она, как и он, и… это — то, что называют любовью? Это то, что означает жаждать? (Мигель жаждет так, как жаждут монстры; без капли сдержанности). — Поцелуй меня еще раз, — вместо этого выплевывает он. — Поцелуй меня. Ее пальцы сжимаются сильнее, тянут, и он никогда не понимал, насколько она красивая, как сильно ему хочется вонзить в нее свои зубы и высосать. — Хм. Нет. Что? — Поцелуй меня, — повторяет он. Его сердце бьется так быстро, что это наверняка нездорово, и он бы задвигался, если бы его мышцы не сопротивлялись его воле. Он поднимает голову на несколько дюймов от земли и позволяет ей упасть вновь, сдаваясь. Его член так сильно напряжен, что Мигель хочет взвыть. Mierda. — Эт-т-то проклятое… это запрещено. — Это нечестно. («…Мигель не играет честно, как и не играет по-доброму…») — На войне и в любви все равны, — хмыкает она, садясь ему на бедра, и Мигель собирает в себе достаточно сил, чтобы сжать изгиб ее талии, глубоко зарываясь пальцами в кожу. Он в бреду и отчаянии, его главное желание сейчас — кончить. Он насадит ее, если она ничего не сделает. Он, возможно, сделает это в любом случае. — Muévete, — стонет он, и его бедра вкручиваются в ее. Его слова невнятные, тихие. — Muévete, diablo. — Я буду двигаться, когда захочу, — отвечает она, но что-то в его срывающемся виде заставляет ее сжать его волосы сильнее, чем прежде, отводя голову в сторону. Она губами выражает неодобрение. — Усиленная регенерация — та еще стерва. Укус почти пропал. Господи. Он сейчас… он сейчас кончит прямо в штаны. Он кончит без прикосновения, как какая-то двухцентовая шлюха. — Не. Не говори это. Это чертово… это слово. — Его зубы скрежещут друг о друга, а клыки впиваются в и так окровавленную плоть десен. Они не должны быть удлиненными так долго. — Я могу… Я могу… — Ты можешь что? — наклоняется она, улыбаясь почти как маньячка. Ее задница, насмехаясь, подпрыгивает над его членом. — Ты можешь — черт возьми, что, Мигель? Ты можешь укусить меня? Изгиб ее шеи так сладок, так манящ, и он вырывается вперед, зубами впиваясь в плоть, прежде чем она успевает отстраниться. Его кровь поет, а она восхитительна; его захватывает эйфория. Рука, не удерживающая за горло, впивается в мякоть ее бедер, и он и не думает отпускать, даже когда металлическое тепло стекает по его ладони, оставляя следы на полу. Она смеется, пока он пьет, а ему и не важно, потому что он наконец сыт впервые за несколько дней, разрушаясь сам по себе из-за того, как все это хорошо. Он стонет ей в кожу и позволяет звуку превратиться в гортанное хныканье. Это экстаз, думает он, это то, чем и должна быть жизнь. Он весь горит, его выносливость достигла пика, и он сейчас… он сейчас… Его глаза резко распахиваются, и он теперь замечает, это ликование в ней, которое невозможно игнорировать. Она знает что-то, чего не знает он. — Что… — Его клыки выскальзывают из ее кожи, а он отстраняется назад, его глаза широко открыты, ошеломлены и в замешательстве. Кровь пятнает его зубы, и он слизывает ее, чувствуя себя одновременно восхищенным и растерзанным. — Что, проклятье, ты сделала со мной? Потому что… Потому что он не может кончить. Он хочет, Боже, как же он хочет, но… но что-то останавливает его. Она останавливает его. Она снова берет его подбородок в ладони, проводя большим пальцем по губам. Красные пятна ужасающе размазываются, а она выглядит удовлетворенной результатом, потому что наклоняется ближе, покусывая его ухо. Другая ее рука двигается вниз, лаская его ноющий член. — Мои, ах, любовные укусы не исчезнут, пока я не скажу, Мигель. — Она хихикает, прижимаясь сильнее. Аккуратным взмахом чего-то явно острого и явно не ее ногтей костюм в области паха рвется, и его член вырывается наружу, дергаясь у живота. Головка румяная, темно-красного цвета, и она водит большим пальцем прямо по кончику, размазывая смазку по всей длине. Он дергается в ее руке, его дыхание напряжено. — Я контролирую все твои телесные системы, пока не укушу тебя снова. Ты не кончишь, если я не укушу тебя снова. Ты умрешь, если я не укушу тебя снова. Его сердце дергается. — И… и что? — У него во рту пересохло, как в пустошах. Становится трудно держать все в голове. Его зрение наполняется черными точками, и все становится более размытым и менее понятным. Ее голос звучит так, будто исходит сразу отовсюду. — Это какая… какая-то демонстрация силы? — Господи, О’Хара, — она отклоняется назад, — да у тебя все — демонстрация силы. Но нет, верно, это именно демонстрация силы. — Ее губы изгибаются вверх. — Умоляй и кончишь. — Удар сердца. — И выживешь, наверное. — Я… — Дрожь ломает его тело настолько основательно, что он тает прямо на землю, его веки трепещут. — Я… не… буду этого делать. Я не буду. Укуси меня. Ее руки щипают его соски, дергая, и он издает резкий, расслабленный крик. Что-то горячее и тяжелое рвется прямо в его пах. — Не думаю, что ты правильно меня услышал, поэтому повторю. Ты не кончишь, и ты не выживешь, если я не укушу тебя, а я сделаю это только тогда, когда ты попросишь очень-очень вежливо. Поэтому умоляй. — Я н… Ее голос становится темнее, и всякая видимость веселья уходит с лица. Она ударяет его снова, в этот раз не останавливаясь на этом. Ее рука сжимается вокруг его горла, прежде чем он успевает среагировать. — Твоя жизнь, — мурлычет она, — в моих руках многими проклятыми способами. Я не против того, чтобы позволить тебе умереть, Мигель О’Хара. Я могу найти большой член в любой из этих чертовых вселенных. Умоляй, пока мое терпение не испарилось. Мигель скажет… Мигель скажет, что это из-за недостатка кислорода, наркотика, чего угодно, но прямо сейчас, в этот самый момент слова срываются с его языка быстрее, чем он может проконтролировать их. — Пожалуйста, — выплевывает он, и ему хочется сказать, что он ненавидит это, но это не так. — Пожалуйста, черт, просто… просто укуси меня. Мне нужно кон… — Его слова сдавленные, всего лишь стон, — к-кончить. Я хочу кончить. Пожалуйста. Пожалуйста. Ее глаза горят, а ее рука как размытое пятно на его члене; Мигель запрокидывает голову и позволяет себе умереть. Он сгорает заживо изнутри, и она — та, кто держит спичку. — Скажи… скажи, что ты шлюха. Скажи, что ты моя шлюха. — …нет, — хрипит он. Его голос слабый, влажный. Его тело — ее раб, и никак не скрыть его презренного унижения, даже когда его член выплевывает из себя все больше и больше смазки на его живот. — Ты сказала… ты сказала, чтобы я умолял. Я умолял. — Ну, что ж, я солгала. — Она делает это… эту штуку с кончиком члена, и он теперь откровенно кричит и плачет, слезы смешиваются с кровью на его коже. Это беспорядочно, отвратительно, мерзко и грязно. — Скажи. — Я шлю… шлюх… я… — Не можешь даже это сделать нормально, — огрызается она, но, должно быть, жалеет его или что-то похожее, потому что ее губы смыкаются на головке члена, и Мигель пропадает. — Шлюха, — выдает он, слово невнятно и похоже на стон, — я… я шлюха, я чертова шлюха и черт, проклятье, я… я… пожалуйста. Она двигает головой раз, второй, затем приподнимается, усмехаясь. Ее губы блестящие из-за него. — Ну вот, не так уж и трудно, верно? — И прежде чем Мигель может подумать (сделать попытку) оттолкнуть ее к стене и подождать медленной, униженной смерти, ее рот смыкается на его точке пульса. Он думает, глуповато, что все будет медленно, что она будет обедать так, как делал он, и только когда она отодвинется, тогда он начнется чувствовать хоть что-то. Он не прав. Ее зубы погружаются в его кожу, и он кончает, сгорая, его клыки впиваются в ее плечо сквозь латекс. Она двигает рукой все это время, своими искусными пальцами, и Мигель чувствует, как к нему возвращаются чувства медленной, неуклонной струйкой. Его нервы вскипают во что-то неузнаваемое, нечеловеческое, и он сжимает ее сильнее, сильнее и сильнее. Она — маленькая стерва. — Мигель, — произносит она. В ее голосе слышится нервная трель, заставляющая мерзкое удовлетворение потечь по его венам. «Больше никогда, — думает он, — больше никогда». — Мигель, эй, эй, приятель, давай… Он переворачивает ее. Это не особо трудно уже, когда его сила вернулась, но напряжение заставляет его мрачно зарычать. — Мигель. Давай… давай мы, эм… Его когти острые, быстрые. Устроив голову между ее бедер, ему не составляет труда разорвать костюм, и, когда он видит ее, влажную, ждущую и свободную, слюна капает с изгиба его губ. Наконец-то, блядь. С одной ее ногой на его плече, а второй — прижатой его хваткой, Мигель О’Хара устраивается поудобней и поглощает.
