Poète et barista

Светловолосый томно вздыхает. Он чувствует усталость, желание потянуться прямо за барной стойкой возрастает с каждой секундой, однако Жанна всë видит. И она даст хороший подзатыльник за излишнее движение и отклонение от работы, но клиентов не наблюдается много. Да есть парочку, которые сидят за столиками, но не только же пришедших, которые хотят взять заказ с собой. Мужчина вздыхает, протирая стакан белоснежным полотенцем начисто, до такой степени, что тот уже недовольно скрипел. За барной стойкой пропахло кофе, Эдмонд слышит этот запах практически каждый день, и как бы он не любил кофе и своë дело, он устал. Быть может поэтому он чересчур бледный и у него мешки под глазами? Он сам не знает. — Добрый день. Могу ли я сделать заказ? — слышится где-то слишком далеко. И Дантес вздрагивает, переводя взгляд на голубоволосого мужчину, на чьей переносице были строгие очки с подвеской. Как только они не запотели при холодной погоде, остаëтся открытым вопросом. Наверное, он уже успел их протереть. Сами черты лица посетителя были очень даже аккуратные, их можно назвать весьма строгими. Глаза сапфировые, словно красивейшие кристаллы, взгляд уставший, словно бросающий вызов, будто вызывал на дуэль и не собирался отступать. Он пытается спрятать нос и подбородок в клетчатом бежевом шарфе. По таким действиям можно было понять, что мужчина очень легко мëрз, на нëм также было плотное коричневое, почти что шоколадное пальто. И всë равно он вздрагивал от холода и мялся на месте, пытаясь согреться. — Здравствуйте. Конечно, что бы Вы хотели? — спрашивает бариста, прикрывая глаза на секунду и убирая вымытый до блеска стакан. — Американо по-шведски с собой, пожалуйста, — проговаривает мужчина, рассматривая витрину. — Без добавок? Вы уверены? — спрашивает мужчина, немного опешив, но совершенно не показав этого. — Вполне, — как отчеканивает голубоволосый, переводя взгляд на работающего и не собираясь больше смотреть по сторонам. — Я Вас услышал, — проговаривает светловолосый, кивая, мягко улыбаясь. Увидел бы это Ози, тот бы сказал улыбаться так всем и каждому клиенту, а не только симпатичному мужчине. Опустим, что тëмноволосый, на самом деле, наблюдал, но в укрытии, чтобы никто не заметил, что он отлынивает, хотя делать-то ему практически нечего. Ведь в кофейне почти пусто, лишь два столика заняты, и только что подошедший посетитель к барной стойке. Официанту действительно было делать нечего. И голубоволосый слегка опешил, когда увидел у баристы во рту тонкую резинку. Наверное, ему стоит признать, что этот мужчина крайне горяч, когда пытается заплести белоснежные волнистые пряди в хвостик. И писатель запоминает этот образ, запоминает и янтарные очи, а ещë уставший, но такой ласковый взгляд. И Эдмонд приступает к работе, ведь он, взяв рожок, опускается на колени, грамотно оценивая ситуацию, и каждый сорт, и обжарку зерëн. Выбирает арабику полной обжарки, но не смеет забывать про робусту для крепости, но не берëт еë меньше, чем первых. После же мужчина поднимается, устанавливает рожок, включает режим кофемолки. И кажется обладатель очков на переносице явно засмотрелся не на то, как именно делают ему кофе, а на баристу, чей маленький хвостик был очарователен. И мужчина может только увидеть, насколько равномерно его кофе смешивают, и образовывается нужная пенка, после же стаканчик закрывают и протягивают ему. — Ваш заказ. Нужно ли мне его подписать? — спрашивает Дантес, мягко улыбаясь, ища взором маркер. Голубоволосый встрепенулся. Баристы ведь спрашивают такое, когда жаждят познакомиться с посетителями, верно? Или такие мысли глупы? Неважно, в любом случае он не против. Мужчина взгляд опускает, пряча нос в шарфе, а после молвит неуверенно: — Ганс Андерсен. Эдмонд не помнит, когда он последний раз кому-то подписывал стаканчик. Кажется, только если при начале работы, когда Жанна требовала это, после же как-то замялось. А сейчас он не знает, почему вдруг решился спросить, почему захотел узнать чужое имя. Фамилия кстати красивая, а ещë знакомая. Где-то он еë слышал. Но где именно, к сожалению, совершенно не помнит. И голубоволосый берëт стаканчик, пальцы у него длинные и окаченевшие, но жар от кофе согревает их. Он подносит ко рту и пробует. Губы у него обкусанные и обветренные. Не пользуется гигиеничкой, никак не увлажняет. У Дантеса есть желание исправить это, но мужчина замечает, что Андсерен удивляется, а к губам подносить ладонь, словно скрывая что-то. — Всë в порядке? Вы не обожглись? — говорит светловолосый это довольно обеспокоено, опираясь ладонями на барную стойку и тянясь к посетителю. — Ох, нет. Нет, всë в порядке. Простите, — встревоженно просит прощения мужчина, а после спрашивает, — Я могу оплатить картой? — Да, конечно, можете, — и вновь мягкая улыбка на лице. Очаровательный мужчина, казалось, слишком быстро удалился, после того, как взглянул на телефон. Видимо спешит куда-то, Эдмонд не может судить его, не может взять и остановить его, заставив составить ему компанию по другую сторону барной стойки. И светловолосый слышит чужой смех. — Красивый, верно? — спрашивает тëмноволосый, кладя на барную стойку фотографию. И ради христа, Дантес устал, а этот парень слишком жизнерадостный и аквтиный. Но его глаза распахиваются, когда он видит фотографию. А на снимке разглядывает голубоволосого мужчину с очками на переносице. В голове возникает слишком много вопросов. Например: зачем вообще фотографировать незнакомца? Он вроде не нанимался в модели. — Ози, ты не думаешь, что фотографировать исподтишка людей – неправильно? — проговаривает явно недовольно Эдмонд, беря в руки снимок, делая вид, что разглядывает образ мужчины впервые. — А ты не думаешь, что нужно улыбаться каждому посетителю, а не только этому очаровательному мужчине? — смеет язвить в ответ тëмноволосый. И светловолосый губы поджимает, проглатывая колкие слова, не отпуская фотографию из рук. И вообще он еë себе заберëт, кто знает, что еще может вытворить этот Ози, который совсем около рассматривал полароид, будто впервые его видел. Казалось, словно тëмноволосый так и хочет похвастаться довольно дорогим устройством, потому так и выставлял его на показ. Будто фотограф не он, а, наоборот, он тот, кого нужно запечатлить на снимке. В холле театра стоит гул, мужчина умело быстро пробирается сквозь толпу людей и пробирается к гримëркам. Здесь слишком шумно, хочется спрятаться в одной из комнаток, где царит тишина. Ганс заходит в нужную гримëрку, прикрывая за собой и дверь, и глаза на пару секунд. — Андерсен! — вскрикивает восторженно светловолосый парень с улыбкой на лице, помахивая ему рукой. — Здравствуй, Моцарт, — здоровается в ответ голубоволосый весьма мягко, всë ещë стоя около двери, будто не желая проходить и оставаться на долго. В принципе, он и не должен был надолго задерживаться, сегодня он и не должен был помогать с декорациями за гроши. Он и не обязан был, ему платят за прописку сюжетов и их корректировку. Ну, ладно, иногда по доброте душевной можно было и помочь с чем-то помимо, а то владелец театра будет вновь терроризировать писателя, просто потому что может, Гансу это совершенно не надо было. Главное, заплатите. Хорошо заплатите, тогда любой каприз за ваши деньги. Не успевает Андерсен ничего понять, как слышит резкий хлопок двери и ветер от пробегающего мимо мужчины, который восхищëнно кричал «зарплата, зарплата». Как же однако возрадовался, вот только голубоволосый покачнулся, чуть не уронив американо. И он должен сделать упрëк, иначе он не Ганс Андерсен. — Шекспир, я чуть кофе не пролил, — недовольно выпалил тот, сдерживаясь, чтобы не заматериться. На самом деле, ему ничего не мешало, но он предпочитал не сквернословить в театре. Нет, он, конечно, не на пьесе, он на работе. Следовало вообще вести себя более сдержанно, как обычно и вëл себя Ганс, однако около Уильяма было иногда это было немного сложно. Было весьма тяжëло вновь и вновь сдерживаться, чтобы не ебануть товарища-писателя стулом. Что он, честно говоря, более чем заслужил, если бы пролил наконец-то нормальный американо. Ладно, он не просто нормальный, он чудесный. Именно то, что так долго искал поэт. — Неужели тебе какой-то кофе всë-таки пришëлся по вкусу? — удивился Шекспир, отходя от голубовосого и усаживаясь около Амадея, который в свою очередь всë глядел в зеркало и пытался разобраться со светлыми прядями. — Ты всë был не против, чтобы я выпил купленный тобой кофе, потому что он был омерзителен по твоим словам. А сегодня, удивительно, не смей разлить! — всë продолжал удивляться Уильям, активно жестикулирая. Даже обычно активный Моцарт тих и спокоен, потому что сосредоточен и занят, разбирается с причëской. Но даже будучи отвлечëнным от того, что происходит в этой гримëрке, юноша смешок кидает. Над Шекспиром весь мир смеëтся, он является шуткой вселенной, по словам голубоволосого. Как же противен был голос шатена, который был слишком звонким, по мнению Андерсена. И только начнëт он молоть языком, как его слышно за несколько комнат. Как вовремя отворяется дверь, и заходит уставший Сальери, Ганс сразу на него взор устремляет. Платиноволосому нужно пару секунд, чтобы понять, что происходит, лишь после он в ответ смотрит на обладателя сапфировых глаз, понимает кто это и зачем, он тут же буквально оживает. — Ну здравствуй, товарищ, — проговаривает голубоволосый, тут же доставая из сумки нужные бумаги. — Это победа, закончил новый сюжет? — спрашивает Сальери, тут же беря бумаги в руки и пробегает глазами по вновь, казалось бы, гениальной идеи писателя. — Так точно, кеп, — смеëтся поэт и делает глоток ещë тëплого кофе, который так приятно согревал ротовую полость. — Твоя прошлая идея с русалочкой очень понравилась людям, хотя многие благополучно расплакались. Жесток ты к людям, Андерсен, — смеëтся, почти дразнит платиноволосый, будто он не по этому критерию выбрал данное произведение, продолжая читать новую идею гения сего творения. — Так жанр – трагедия. Это успех, что они расплакались, — почти смеëтся Ганс, однако в его словах не было как таковой шутки, он глаголил истину. Ох, эти писатели с садистксими наклоностями. Однако, с какой-то стороны Ганс и прав, разве трагедия не жанр, из-за которого льют слëзы. Не из-за логики сюжета, сюжетных дыр, а из-за стараданий героя, из-за жалости к тому или иному действующему лицу. — Андерсен, неужели ты всë ещë не споил кофе Шекспиру, или быть может он не настолько ужасен, как предыдущие? — смеëтся Сальери, довольно ухмыляясь. — Я о том же! Кофе не пролей, воскликнул он, хотя всегда обычно плевался им! — восклицает самодовольно Уильям, ведь он был прав, его слова сейчас подтвердили, но через несколько секунд, видимо, обдумавши слова владельца театра, тот недоумевает — Не споил Шекспиру, что это значит? Что я пью всë, что дадут? Однако никто уже недовольное негодование шатена не слышит, всем уже было как-то и плевать на его слова. Андерсен с каким-то притворством и непониманием уставился на Антонио, поднимая брови от, казалось бы, удивления, строя такой удивлëный и по-своему разочарованный взгляд. Будто он разочаровался и смеялся над чем-то. Над чем именно, сказать сложно. — Я, кстати, сходил в ту самую кофейню, которую ты мне посоветовал, Сальери. И там такой замечательный американо.. Боже, наконец-то достойный кофе, я бы дал баристе, слово честное! — ладно последняя фраза была сказана на эмоциях, вот буквально. Ганс слишком воодушевлëнно всë это пролепетал. Боже, обычно он всегда множество раз думал перед тем, чтобы говорить, но что-то сейчас щëлкнуло, и выпалил он глупость. Он уже был готов провалиться сквозь землю со стыда. Шекспир смеëтся в ладошку, Сальери же довольно ухмыляется. Пока Андерсен начинает кричать на Уильяма, и всë будто смешивается в манку с комочками. А после, казалось, началась жëсткая бойня и резня, на фоне чего владелец театра победно улыбается, прикрывая глаза. Ах, Ганс Андерсен, как же всë-таки жаль, что вспомнишь ты ещë про эту свою ошибку. Казалось бы фразу, кинутую в шутку.