Poète et barista

Как бы Андерсен не любил писать сюжеты для Сальери, да и просто писать, были всегда некоторые небольшие нюансы. Даже несмотря на то, что наступают месяцы перегорания или же попусту нет чëртового вдохновения. Вдохновение — штука сложная, в принципе. Нужно умело схватить еë, бросить всë запланированное тобой и окунуться в идею, воплощая еë хотя бы как-нибудь. Конечно, лучше сразу качественно, чтобы потом не переделывать, ибо на это тоже уходит множество сил и ресурса. Но бывают такие загвоздки, как окончания вдохновения, и идея не кажется тебе уже настолько гениальной. Казалось бы, тогда вдохновение нам разве не мешает грамотно оценить свою идею. Нет, не то чтобы. Возможно, в период вдохновения писатели и могут романтизировать свою идею, но если каждый раз заниматься анализом идеи, и каждый раз находить какие-то недостатки и бросать те или иные проекты, даже не приступив за них, не будет ли это прокостинацией, которая мешает развитию таланта. Была одна загвоздка. Казалось бы не очень значительная. Да и ладно, если заплатят, то можно выполнить. Но Андерсен терпеть не мог помогать с декорациями. Ещë более он не мог терпеть это контролировать детей, которые должны выступать. У них что педагога нет? Есть. Вот только почему он отсутствует в гримëрке? Задаëтся Ганс этим вопросом. — Дантес! — восклицает Моцарт, активно помахивая в знак приветствия рукой. — Здравствуй, — в отличии от Амадея светловолосый здоровается уравновешенным тоном, на секунду прикрывая глаза и кивая. — Пошли скорее! — восклицает актëр, беря Эдмонда за локоть и ведя за собой, признаться светловолосый даже вздрогнул, небрежно поднимая бровь, всë же не любит он, когда так неожиданно нарушают его личное пространство, хотя, ладно, этому музыкальному гению можно, но чуть аккуратней, пожалуйста — Сальери очень рад, что ты всë же взял выходной и смог прийти на эту постановку, по его словам выступают очень талантливые дети из профессионального театрального кружка! Всë не решается умолкнуть Моцарт и пролжолжает рассказывать, словно намекая на то, что Дантес точно не разочаруется и его выходной не пройдëт зря. Признаться, бариста вовсе и не хотел брать выходной, он в какой-то мере надеялся вновь увидеть очаровательного мужчину с изящными очками на переносице. Да и с другой стороны отпрашиваться совершенно не хотелось, ибо у начальницы свои хлопоты, а своим уходом он может доставить кому-то неудобства. Да и стоять за барной стойкой, наслаждаться кофейным ароматом и делать кофе было уже какой-то рутиной, которую действительно хотелось делать, было каким-то уже незаменим хобби, без которого было сложно прожить и день. В холле людно и довольно шумно, Эдмонд задаëтся вопросом: сколько времени остаëтся до постановки. Однако Амадей не отпускает его, ведëт через толпу, а после по тëмному коридору. — Боже, куда мы идëм? — наконец решает поинтересоваться Дантес, не видя перед собой совершенно ничего, он лишь чувствует сильную руку Моцарта. — Куда-куда, в зал, конечно же! — восклицает недоумевающе актëр, почти что смеясь. Боже, бариста резко начинает подниматься по ступеням, и он задаëтся вопросом, как Амадей вообще видит дорогу в этой темноте. Или быть может он настолько часто ходит по этому коридору, что он знает куда и как ступать, как двигаться, чтобы не получить увечье. И мужчины выходят на ложу, из которой можно было рассмотреть кулисы, которые скрывали приготовления, и людей, что уже усаживались. — А вот и вы, — можно услышать самодовольный незнакомый голос, а после разглядеть мужчину с щетиной. Однако они не стоят около входа, а усаживаются. Актëр около шатена, Эдмонд оставил между ним и Моцартом одно место и усадился. Конечно же, это место было предназначено для владельца театра. Ведь и Амадей, и Дантес желали сидеть с организатором торжества. У каждого, конечно, были свои причины, но главная причина - комфорт. — А Сальери где? — недоумевает Эдмонд, без организатора торжества как-то не до конца уютно, Моцарт, конечно, весьма приятный, пусть они близко не общались, но обладатель янтарных глаз уважал актëра, но вот шатена светловолосый вообще в первый раз видит. — Позвольте представиться, имя моë Уильям Шекспир! — восклицает мужчина, указывая всеми возможными указательными пальцами на себя, как на главную звезду этого шоу. Дантес замер, быстро моргая и пытаясь сообразить, но, увы, главную звезду он в первый раз видит. — В первую очередь я – писатель, поэт, драматург, пишу сюжеты для этого театра, — продолжает пояснять Уильям, так и ожидая восхищения со стороны незнакомца. — Говоришь так, словно весь театр вращается вокруг тебя, — после этой фразы кинутой Амадеем, можно услышать его звонкий смех. И Эдмонд тоже усмехается, он не может не согласиться со словами Моцарта. Такое ощущение точно складывалось. Бариста не спешил оглашать своë имя, по крайней мере Шекспир знакомый на один вечер, смысла как такового не было, да и про имя он забыл, как только услышал довольный голос организатора шумихи: — Вы уже здесь, я опоздал, сожалею, господа. Эх, верна фраза, владелец театра - главный актëр всех постановок, без которого не обойдëтся ни одна пьеса. Зашедший на ложу, тут же подходит ближе к присутствующим, а после усаживается между Дантесом и Амадеем. Моцарт тут же хватает локоть того, прижимаясь ближе, а владелец театра и не против. Эти двое особенно близки. — Ты где задерживался, Сальери? — всë же решается спросить Эдмонд, потирая щëку в ожидании постановки. — Требовалась помощь за кулисами, — проговаривает организатор шумихи, прикрывая глаза и улыбаясь. Пиздит. Ну почти. Не помогал он ни черта, а лишь заставлял Андерсена помочь. Мол, ну это же ты автор постановки, так помоги ребятам, поддержи их. Ганс не умеет поддерживать, он не умеет контактировать с детьми, совершенно нет. А Сальери очень даже харизматичен, в конце концов владелец театра. Дантеса несколько секунд смущает сводобное место около него, пока не начинается постановка. Кулисы открываются, и шоу, собственно, начинается. Сальери был прав, или Моцарт, не особо важно. Пусть участвовали в постановке и дети, но было видно, насколько они профессионально двигаются, передают эмоции. Передавали эмоции и настроение той или иной сцены, в правду, очень хорошо. И их можно за это похвалить. Наверное, большинство остались довольны первым актом. — Манал я это всë, — проговаривает довольно тихо мужчина, который как-то слишком неожиданно усаживается около Эдмонда. Дантес вздрагивает, он даже не услышал шагов позади себя, наверное, он был слишком увлечëн представлением. Мужчина поворачивается, и его глаза распахиваются, ведь он может рассмотреть уже знакомого голубоволосого очаровательного мужчину с изящными очками на переносице. Андерсен заметил этот взгляд и как-то безразлично, словно с вызовом, взглядывает на, казалось бы, незнакомца. Но взгляд его меняется, когда он заметил баристу. Мужчины глазеют друг на друга минуты две, Ганс моргает быстро, быть может он обознался. Но нет, это он. — Андерсен? — Бариста, что готовит самый потрясающий кофе в моей жизни грешной? Восклицают Ганс и Эдмонд одновременно, уставившись друг на друга. — Верно, Андерсен, — тянет Сальери, и писатель, подобно струнке, натягивается, ну давай, нападай, обладатель очков на переносице готов в любую минуту отмудохать товарища за лишнюю кинутую фразу, — Бариста по имени Эдмонд Дантес, которому бы ты позволил себя трахнуть за этот лучший кофе, — но его перебивают тут же. — Ложь! Ложь и провокация, неправда я ничего такого не говорил, — вопит, ярко краснея, почти истерит голубоволосый, который слишком грозно глядит на владельца театра, как на врага народа. Эта фраза была кинута слишком случайно, еë не нужно было озвучивать, к тому же перед баристой, который готовит самый лучший кофе. Теперь о хорошем впечатлении и речи не должно было быть, наверняка, Эдмонд считает его извращенцем или что-то в этом роде. Но Андерсен ведь не такой, совершенно не такой, он в последнюю очередь думал о таком, честное пионерское. И он встречается с ошарашенным взглядом Дантеса, который тут же натянулся, стоило только Гансу взглянуть на него. Голубоволосый отворачивается, пытаясь скрыть своë смущение. Чëрт, это же была глупая бездумно кинутая шутка, не нужно же такое говорить этому самому замечательному баристу. Щëки Андерсена действительно горят. Светловолосый не может отвести взгляда от обладателя очков на переносице. Он никак не воспринял слова Сальери всерьёз, пусть он не Моцарт, но язвить и шутить любитель. И кажется второй акт начинается, ведь на сцене загорается свет и можно заметить какую-то активность. Однако Эдмонд не отводит взгляд от Ганса, укладывает руку на чужой ладони, поглаживая пальцы, чтобы на него уж точно обратили внимание, после наклоняется ближе. — Я очень рад, что тебе понравился мой американо, — шепчет Дантес где-то около уха. И признаться, голубоволосый такого вовсе не ожидал, чëрт побери, он чувствует, как его щëки и уши горят, заливаясь краской, только бы новый знакомый это не заметил. И его напрягает то, что мужчина помнит, какой именно кофе он взял. Бариста подозрительно слишком аккуратно обращается, тут же нажимая на нужные точки, заставляя сердце Андерсена сжаться в тиски из-за непривычного отношения к нему. Из-за нежных поглаживаний его руки, внутри всë пылало, эти действия заставляли натянуться, подобно струнке. И благо светловолосый вскоре быстро убрал руку, положив еë на своë колено обратно. Но Ганс всë равно досидел до конца пьесы, пусть весь напряжëнный и сконфуженный, но он высидел. Благо постановка была по его работе, и он хотя бы знает сюжет, что да как, да за чем следует. Опустим, что голубоволосый действительно хотел увидеть, как всë грамотно изобразят студенты, передадут образы, как они вживутся в роли, в конце концов он хотел посмотреть на декорации. Но под напряжением, которое никак не могло покинуть его, он не смог сосредоточиться на пьесе, а потому будто проспал еë, ничего не запомнив и не поняв. Мужчины выходят из театра как-то однако слишком быстро, чтобы не застать толпу в холле и не простоять там долгое время. Воздух на улице холодный. Андерсен морщится, более упорно пряча лицо. Холодно. Моцарт подтягивается, улыбаясь, Сальери с усмешкой глядит на Ганса, а после приговаривает: — Я теперь враг народа? — Это была последняя работа, которую я тебе принëс, — довольно серьёзно говорит голубоволосый, прячась за боком Эдмонда. Хотя они оба понимают, что эта шутка. — Стой! Нет.. Господь, прости меня, — тут же по-актëрски трагично вскрикивает и взмаливается владелец театра, казалось, он был готов упасть на колени, а Андерсен не против, пусть просит прощения. Однако обладатель очков на переносице лишь вздыхает, отворачивается от группы людей и начинает шагать в сторону, будто больше их ничего не связывало. Хотя по сути, так и есть, ведь они решили лишь вместе посмотреть пьесу, не более. Тогда чисто логически, после Ганс может спокойно шагать своей дорогой и заниматься своими делами. Эдмонд смотрит в сторону нового знакомого. Шекспир, коварно ухмыльнувшись, движется за Андерсеном, Моцарт не отстаëт, буквально скачет за двоими. И Днатес тоже хочет пойти в след, но бросать отчаявшигося владельца театра звучит не крайне хорошо. Он просто не понял, что оба герои этой трагедии всего лишь шутят. Потому светловолосый подбадривюще поглаживает того по плечу, Антонио будто очнулся, ведь даже тоскливо взглянул на друга. Бариста кивает в сторону, призывая пойти с ними тоже. И Сальери, кажется, забивает болт на эту разыгранную обиду, ведь меняется в лице, и они направляются к остальным. Андерсен морщится. На улице чертовски холодно, хоть включай обогреватель, которого нет поблизости, и это раздражает. Ведь пальцы коченеют, нос и щëки, казалось, стали алыми из-за мороза. А ещë писатель успел заметить, что кто-то отстал от группы. И точно не Моцарт, потому что он всегда держится в группе, да в случае чего Сальери бы уже давно сподхватился. Владелец театра тоже не мог отстать, ведь обычно прилипавший к тому Амадей просто не позволил бы ему уйти далеко. Дантес тоже не мог отстать, ведь Ганс чувствует точно его присутствие около. Остаëтся лишь один вариант.. Шекспир, блять. И Андерсен чувствует, что в его лопатки что-то попало. Чëртов снежок. Интересно, кто же решился на такие необдуманные глупые действия. И голубоволосый оборачивается, чтобы взглянуть на преступника. Однако, повернувшись, он уже видит перед собой чëртов снежок, а после чувствует холодный снег на лице. Шекспир меняется во взгляде с озорства на ужас, глаза его выкатываются, а брови поднимаются. Моцарт весьма мило по-актëрски испуганно охает, очаровательно прикрывая ладошкой приоткрытый рот. Владелец театра же складывает ладони вместе, готовясь к молитве. И правильно, самое время начать отпевать душу Уильяма. — Ну, товарищ, приплыли, — только и может вымолвить взбесившийся Андерсен. И перед взором Шекспира, кажется, проносится целая жизнь. Да, Ганс бесил, действительно бесил. Чрезмерной гордостью, излишней самоуверенностью, иногда даже вспыльчивостью. Но больше всего бесило то, что Сальери в большинстве случаев выбирал, чëрт побери, его работы! Хотя, признаться, у них бывают и приятные моменты. На самом деле голубоволосого очень даже интересно слушать, его идеи действительно хороши. А то как он формирует и преподносит свои мысли весьма профессионально и необычно. И не всегда голубовлосый с таким отвращением относился к товарищу, значит, это нужно было как-то за что-то заслужить. И несмотря на это, Андерсен всегда отдавал кофе именно ему! Пусть он каждый раз и прикрыался отговоркой, что американо омерзительный, но всë же. Но отдавал то он именно ему! И пусть на самом деле голубоволосый понимал, что у Уильяма совершенно нет вкуса в подобных напитках, помимо этого ему не жаль споить всякую дрянь. Дай бог он отравится. Но, если шатен хочет, то может продолжать романтизировать этот момент. И Ганс не особо любит бегать, но если нужно догнать коллегу-писателя, чтобы прописать ему по печени, то нужно напрячься, вот просто необходимо. Вот только, сделав шаг, мужчина теряет равновесие. Подскользнулся. Да что ж такое. Видимо, сегодня Бог на стороне Шекспира. — Держу, всë хорошо, — слышит в районе уха знакомый ласковый голос, а ещë чувствует чужие руки, что крепко схватили его торс. — Господ, ты спас мою спину, спасибо огромное, — только и может сказать Андерсен в то время, как Эдмонд помогает тому вновь обрести равновесие. У Сальери же глаза округляются. Весьма интересно. Ганс обычно бесится, что его лишний раз касаются, а тут благодарит даже. Хотя возможно он романтизирует, ведь в конце концов голубоволосого поймали, чтобы тот не упал. Голубоволосый чихает, прикрывая ладошками лицо. Дантес хмурится, а после спрашивает: — Замëрз? Может погреемся где-то? Алло, чуваки, вы здесь не одни. — Тут неподалëку есть новенький магазинчик с новогодним декором, можно и посмотреть что-нибудь, и Андерсен может погреться, — предлагает вариант Моцарт, прикладывая палец к щеке, и владелец театра тут же кивает в знак соглашения. На том и порешали, потому мужчины дружно пошагали к тому самому магазинчику. Шекспир пытался подойти к голубоволосому и извиниться, ему действительно жаль. Однако Ганс окидывал того презрительным взглядом, создавалось ощущение, что тот, как кот, шипит на него, не желая подпускать близко к себе. Уильям обиженно смотрит на Эдмонда, что шëл близко к писателю, но тот лишь отрицательно покачивает головой, неловко сжимая губы. И группа людей вваливается в магазинчик. Восторженный Моцарт тут же начал рассматривать различные шарики яркие, демонстрируя их явно заинтересованому Шекспиру, у которого глаза округлялись при виде красоты. Сальери же лишь близко стоит, наблюдая за ними. Кого мы обманываем, его глаза прилипли лишь к обладателю яркой улыбки, Амадею. И владелец театра вновь отмечает, что светловолосый само очарование. Бариста смеет взглянуть на них со стороны, как-то глупо улыбнувшись. Довольно забавные, но какие-то тëплые они и всë же приятные. Но его взгляд долго не задерживается, он вновь смотрит на обладателя очаровательных очков. Голубоволосый упорно трëт замëрзшие руки, безрезультатно пытаясь согреться. И светловолосый хочет быть чуточку ближе. Потому он сокращает между ними расстояние, весьма неожиданно Ганс взглядывает на того с презрением, но заметив томный взор оппонента, он тут же меняется во взгляде. Теперь в глазах мужчины можно прочесть неуверенность. — Быть может тебе помочь, Андерсен? — спрашивает Дантес. Глаза голубоволосого вздрагивают, а брови спускаются к переносице. Он опешил от такого вопроса, вовсе не ожидая такого услышать. Неужели, светловолосый хотел взять его руки в свои и благородно одарить замëрзшие ладони тëплым воздухом. Нет, если Ганс позволит этому случится, то сгорит со стыда. — Как ты собираешься мне помочь? — всë же спрашивает мужчина, решив взглянуть в эти чудесные янтарные очи. И Эдмонд закрывает глаза на этот вопрос, он лишь окидывает взглядом чужие руки и хочет взять их в свои, чтобы согреть, потому тянется к замëрзшим ладоням. Однако Андерсен не может позволить Дантесу подобраться столь близко, он осознаëт, что не готов. Да и эти телячьи нежности ни к чему. Потому Ганс тут же одëргивается, отводя нерешительный взгляд. Он сам справится. Ему не нужны фальшивые помощь и сострадание. — Тебе не стоит бояться, я не хочу навредить тебе, — слышит чужой шëпот голубоволосый слишком близко, и он сжимается, проглатывая вставший в горле ком. Светловолосый касается его предельно осторожно, почти нежно, словно боясь сломать длинные пальцы. Эдмонд подносит ладони к лицу, не отводя от них взор, лишь после одаривает их долгожданным теплом, открывая рот. И уши Андерсена предательски заливаются краской, пока он сжимает губы. Дантесу весьма интересно взглянуть на Ганса, и его глаза округляются, когда он замечает робкое лицо обладателя сапфировых очей. Очаровательный. Он запечатлил этот образ до подробностей в голове, не смея забыть ни детали.