Poète et barista

Так была ли их встреча свиданием? Они всë ещë точно сами того не знают, но они бы очень хотели так считать. И поэт, и бариста хотели бы это воспринимать, как нечто бóльшее, чем просто прогулка, чем просто обычная встреча. И ведь это вполне похоже на свидание. Дантес долго думал, куда же сводить Андерсена. На самом деле, он бы хотел в картинную галлерею, на какую-либо выставку в музей или театр. Что-то такое, что они бы смогли посмотреть и обсудить, Эдмонду казалось, это было их языком любви. Ведь после того признания его писателя о том, что тот пишет, Ганс стал рассказывать о своих научных работах, о их концептах, о идеях, о смыслах и просто о интересных деталях. Бариста, честное слово, всегда очень внимательно и увлечëнно слушал, помимо этого ловко комментировал. Для Андерсена это было бесценно, и он обычно ни с кем не говорит о таком, просто потому что обычно привык сначала воплощать, только после ведать о сделанном. Но Дантес снова исключение, Дантес снова единственный, с кем хочется говорить. Дантес снова тот, с кем и легко, и волнительно одновременно. Обладатель сапфировых глаз доверяет свои идеи и концепты его замечательному баристе, делится с ним тем, про что обычно молчит. И Эдмонд хочет поймать это мгновение, запомнить навсегда этот голос, что так увлечëнно звучит. Обычно все эти обсуждения проходили по телефону, когда оба мужчины уже готовились ко сну. На самом деле, готовился только светловолосый, ведь на работу рано вставать, Ганс же ещë половину ночи писал. Дантесу действительно и безусловно нравились идеи писателя. Было в них что-то глубокое и интересное, было то, что наверняка нравилось и самому Андерсену, привлекало его. Ведь если бы не привлекало, то он бы и не взялся за ту или иную идею? На самом деле, после этих разговоров Эдмонд понял, что Ганс его ещë гораздо больше привлекает. Андерсен говорил увлечëнно, но с толком, чувством и расстановкой. Будто все помысли этого мира ему известны, они находятся у него на ладони, и он знает о чëм он говорит, ведь обдумал это один и тысячу раз. И когда Ганс говорил увлечëнно о своих идеях, Дантес ловил себя на дичайшем желании поцеловать этого безупречного творца. Коснуться этих губ, с которых срывается множество умных слов, — самый настоящий и желанный запретный плод. Бариста не может не прикрыть глаза обречëнно, глубоко вздыхая. По уши и по колени в этом поэте, чьи речи только он и был готов действительно слушать. И если им нужно множество ночей, чтобы обсудить всë на свете, то Эдмонд готов не спать. Он хочет целиком и полностью посвятить эти бессонные тëмные ночи Андерсену, который смотрит на него, как самое нежное создание. Все эти идеи, мысли по поводу работ, концепты, про которые говорил Ганс, невероятно привлекали. Дантес ловит себя на мысли, что он невольно вспоминает о работах его писателя, когда готовит себе кофе, ставит стиральную машинку или выполняет другую мелкую рутину. И всë это было Андерсена, всë это напоминало о объекте обожания. Эдмонду казалось, что он и так весьма часто думает о поэте, а тут голова теперь забита и идеями Ганса. Это невероятно. Странно и необычно. Но, признаться по секрету, светловолосому чертовски нравилось, что Андерсен даже таким образом его окружает. Даже так, он непринуждëнно находится в его голове, маячась где-то совсем близко, зависнув, подобно птице, где-то около плеча. И бариста самый счастливый человек, ведь он наконец сводил на свидание его писателя. — Ты так и светишься. Что-то хорошее произошло? — интересуется начальница, поправляя волосы и хлопая вопросительно глазками. — Ничего такого, — весьма спокойно и в привычной манере отвечает Эдмонд, протирая барную стойку. Как Жальтер вообще поняла, что произошло что-то действительно хорошее? Ему казалось, что у него удаётся в большинстве случаев сохранять свою невозмутимость. — Ой, Вы не слышали? Он же брал отгул, чтобы сходить на свидание! — водушевлëнно вещает Ози, светясь ярко, будто проводил время с возлюбленным он, а не бариста около него. И Дантес тцокает. Не очень хотелось, чтобы другие люди, как Озимандия, знали о его досуге. Конечно, тëмноволосый спрашивал о деталях, но чëртос два Эдмонд заикнëтся о их времяпровождении с Андерсеном. Это ценное и замечательное, то, что нужно хранить глубоко в сердце, ценив момент, а не трепаться об этом, восхваляться этим перед кем-то. Светловолосый так не хотел. Да и как Ози узнал о том, что они были с Гансом на свидании? Бариста был уверен, что сам лично он и не заикнулся об этом на работе. Коллеги никаким образом не должны знать о его свободном времени, в этом не было необходимости. И к сожалению Ози, он так и не узнает все детали их встречи. Но вам я, конечно, поведаю, как эти двое смотрели друг на друга и боялись касаться. На самом деле, очень даже не зря Дантес взял машину, ведь он хотел свозить Андерсена за город. Как уже ранее он выяснил, Ганс не очень любит множество людей вокруг. Он терпеть не может толкучку, а потом прятался за Эдмондом от неë, и только рядом с баристой он чувствовал себя комфортно. Потому светловолосый решил, что было бы неплохо отказаться от центра и людных мест. И он не позволит писателю ехать в общественном транспорте, зная, как ему некомфортно в окружении многих потных и противных людей. Да и разве было бы свидание особенным, если бы они пользовались обыденным транспортом? Дантес бы хотел сделать всë действительно достойно, а потому он подошëл ко всему крайне ответственно. И если поэт останется с ним, то Эдмонд оставит эту машину всë же себе, с удовольствием будет ей пользоваться для них двоих. Знал он, что день придëт, и она ему понадобится. Поход в картинные галереи, выставки, музеи и театры нужно планировать заранее, раньше покупать билеты на двоих. Но Дантес думает, что у них ещë будет время, чтобы посетить вместе что-нибудь подобное. Это не их последнее свидание, по крайней мере бариста хочет так думать и надеется на это. Прибыв на место, Эдмонд помог вылезти Андерсену из машины, они оставили автомобиль и цветы, а сами направились к месту. К их счастью, был весьма тëплый ноябрь, в отличии от октрября. И пусть первый снег уже ранее выпал, он быстро растаял, так как тепло вновь возникло. Светловолосый замечал, как Ганс мëрз, он был придирчив к погоде, а потому нужно было выбрать и день с подходящей тëплой погодой. Дантес бы хотел взять за руку того. Так он будет действительно чувствовать, что его поэт здесь рядом, что он не просто видение, не просто его мечта или иллюзия, на которую он повëлся. Он гораздо большее. Тот, кто ему действительно нужен, просто нужен, чтобы чувствовать это странное покалывающее в груди волнение, чтобы хотя бы немного быть счастливым. Волновался ли Андерсен? Чертовски сильно. Он не мог и слово вымолвить, хоть и молчать было ещë сложнее для него. Но Эдмонд удачно замечает, что Ганс нервничает, а потому не мучает его молчанием, помогает разбавить обстановку. — Тебе не холодно? За городом прохладнее, нежели чем в центре, — волнуется бариста, осматривая поэта, который, кажется, оделся достаточно тепло и хорошо, но поинтересоваться явно стоило. — Нет, всë в порядке. Здесь приятно, — отзывается Андерсен, и можно заметить, что его волнение чуть ослабилось, ему стало лучше, и Дантеса это радует, если бы Ганс сейчас взглянул на него, то он бы смог заметить мягкую улыбку. — Тебе самому-то не холодно? — отзывается писатель, взглядывая на Эдмонда, и их взгляды встречаются. — Нет, всë в порядке, — также мягко и ласково отвечает Дантес, а после останавливает Андерсена, останавливается и он сам, — Подожди. Писатель замирает, и он видит, как Эдмонд встаëт напротив него, и чувствует, как его прядки около щеки касаются. И он невольно вздрагивает на такое, тут же отводя смущëнный взгляд. Подождите, это же сейчас чудесный шанс, чтобы потянуться ближе и поцеловать лучшего и любимого баристу. В поэте горит это желание, и он мечтает и хочет. Но он оцепенел, лишь немного потянувшись и заметив внимательный взгляд Дантеса, который немного возвышался над ним. Боже, и губы Ганса только и могут встретиться с друг другом, из-за того, что он чуть-чуть раскрыл рот. Андерсен чувствует себя таким слабым. Что же делает Эдмонд, так внимательно изучая его прядку и чуть касаясь щëки. Ещë мгновение, и он сойдëт с ума, его сердце так бешенно трепещет в грудной клетке, а бабочки в животе вовсе сгорают заживо. — Прости, у тебя была соринка, — отзывается Дантес, наконец отстраняясь и улыбаясь, но заметив, как сжался Ганс перед ним, он сжимает губы, чтобы подавить это желание. Сводить Андерсена с ума действительно хотелось. Это драгоценное неуверенное выражение, смущение, которым он был буквально атакован, робкий взгляд сапфировых глаз — всë это было бесценно, всë это было Ганса и было горячо любимо Эдмондом. Писатель бóльшее время был собран и во всеоружии, и потому Дантес, замечая неуверенный взгляд, обнажëнную его душу, нажимает на нужные точки, чтобы вызвать сконфуженность. Андерсен — милейший. — Продолжим наш путь, — ласково зовëт светловолосый, и они двигаются вновь. Путь их не длился долго, они совсем скоро добрались до, казалось бы, подозрительного здания. Почему оно может показаться подозрительном? Позвольте мне удивить вас так же, как и бариста поэта, потому не будем так сильно спешить. — Нам сюда? — спрашивает Ганс, останавливаясь, взгляд его сапфировых глаз находит дом на чертах лица светловолосого. — Да, сюда. Пойдëм, не бойся, — Эдмонд не находит нужного предлога, он уже не хочет их пытаться искать, он просто чертовски хочет держать руку Андерсена в своей. И у него наконец-то это получается. Он аккуратно берëт ладонь писателя, подбадривая мягким взглядом, чтобы тот не мялся и не беспокоился. Дантес здесь с ним, и если потребуется, светловолосый готов драться за Ганса. Андерсен верит ему, а потому кивает и следует за ним. Они проходят в здание, внутри которого было очень прилично, даже красиво, словно оно пытается с самого начала заворажить очи туристов. У писателя, признаться, невольно забегали глаза, внимательно рассматривая убранство. И это неудивительно, он ведь здесь впервые. Светло-серый кафель под обувью легонько стучал, таким образом, оповещая, что посетители прибыли. Барная стойка из дорогого дерева, по ней видно, что несчастный материал полировали несколько раз, чтобы точно и наверняка. Стены отделаны специальной тëмнокоричневой гарнированной панелью для внутренней отделки. Было до невозможного прилично, Ганс и Эдмонд останавливаются у барной стойки, где их встречает работник. Он тепло приветствует их, и они в ответ здороваются с пожилым человеком, у которого были мягкие черты лица. — Ох, Дантес, давно я тебя не видел. Ты так вырос, — начинает ностальгию дедушка, тепло улыбаясь, словно светловолосый ему вовсе внуком был. — Кхм. Прошу давайте по делу, — прочистив горло, требует Дантес, аккуратно, словно в успокаивающем жесте, поглаживая мягкую ладонь своего спутника, который на это встрепенулся от неожиданности данного поступка. — Да, конечно. Вы можете проходить, чувствуйте себя, как дома, в конце концов Вы выкупили на сегодняшний вечер башню, — на последнюю фразу работник неловко смеëтся, а Эдмонд сжимает губы в тонкую нить. Но светловолосый решает, что им больше ни к чему задерживаться. Дантес всë ещë продолжает держать Андерсена за руку, вести его за собой, а голубоволосый никак не оказывает сопротивления. А Ганса мучает только одна мысль: его объект обожания действительно выкупил на сегодняшний вечер башню? Это такая шутка неуместная? На это ведь наверняка нужно было очень много денег, боже, поэта начинает жрать совесть. Но зато они одни дожидаются лифта, их никто не потревожит, ведь на сегодняшний вечер это здание целиком и полостью принадлежит им. И всë же голубоволосый очень хочет спросить, убедиться в этом самостоятельно, ведь не стоит доверять ещë работающим пенсионерам, которым, вполне возможно, пора бы выходить в отставку. — Ты действительно выкупил это здание на сегодня? — получается эти слова буквально выдавить, боже, это так странно выглядит, а звучит помимо гораздо абсурднее. — Я помню, что тебе не очень комфортно в социуме, вот я и подумал, что было бы неплохо.. И вообще, я не выкупал, неправда. Просто нужно уметь договариваться, — объясняет Эдмонд, а при последней фразе вовсе улыбается, будто его не очень смущала эта ситуация. Лифт, к их общему счастью, прибывает. Дантес отпускает чужую руку, лишь чтобы выбрать этаж и перебраться, но Ганс вовсе ладонь свою прячет где-то далеко и близко одновременно. Лифт трогается, они поднимаются. Андерсен начинает обрабатывать ситуацию. Его обожаемый бариста действительно волнуется о комфорте жалкого поэта? То есть, светловолосый на полном серьёзе помнил об этом, пытался создать для них комфортные условия, в которых можно уединиться? Голубоволосому в какой-то момент становится даже волнительно в этом чëртовом лифте. Они не шевелятся, они стоят на приличном друг от друга расстоянии, но это не мешает Гансу чувствовать, как уши его горят от осознания многого. Так не значит ли это, что Андерсен всë-таки особенный для Дантеса? Голубоволосый судорожно вздыхает, он сталкивается с дичайшем желанием поцеловать баристу. С желанием коснуться, или хотя бы взглянуть на него. Но между ними повисло молчание. Было ли оно неловким? Гансу казалось, что оно неестественное, не очень комфортное, по крайней мере, так точно было для него. — Ты серьёзно запомнил эти детали? — решается он всë же прервать эту безмолвную тишь, которая мучила его. Хотя было ли это странно? Писатель тоже запомнил некоторые похожие вещи: бариста тоже предпочитает уединение, не особо жалуя компании, он пользуется ореховой гигиеничкой, любит кофе с молоком, сахар добавляет только по утрам, чтобы голова не болела и была способна думать, мысли появлялись, всë прояснялось. Эдмонд не особо любит касаться других, по крайней мере даже близкому другу Сальери он только руку пожимает при прощании и не более. Никаких объятий, только редкие ободряющие похлопывания по плечу. Видимо, тактильность им была ни к чему. — Как я мог их не запомнить? Тебе тогда было настолько неприятно в автобусе, что ты вцепился в меня, как в последний кусочек комфорта, — Дантес мягко усмехается, всматриваясь в черты своего собеседника, совсем не кажется, что это ухымлка с каким-то негативным домыслом, наоборот, создавалось ощущение, что ему эта ситуация понравилась. Но Ганс всë равно вспыхивает. Это действительно выглядело таким образом? Боже, он чувствует, как быстро его уши стали горячими, он сейчас сгорит со стыда. Разве он мог схватиться за кого-то, пока находится в толкучке, по своей воле? Боже, Бог видит, что Андерсен сожалеет, и он уже хочет открыть рот, чтобы тысячу раз извиться, но Эдмонд только мягко смеëтся: — Всë в порядке. Это не доставило мне дискомфорта, наоборот, мне даже понравилось. И писатель чуть ли не подскакивает на месте от подобных слов. Как кому-то вообще могло понравиться то, что за него против его воли схватились? Хотя стоп. Ганс напрягается, вспоминая кое-что важное. Это же сам Дантес хотел, чтобы они остались близко к друг другу. Это же сам Дантес прижал его ещë ближе, а после уткнулся вовсе в плечо. Они услышали звон, который оповещал их о том, что они приехали. Выходя из лифта, Андерсен заметил весьма приличную антресоль, огородку и сами панорамные окна, из котороых, кажется, можно было увидеть слишком много. Поэт сдержанно, не смея показывать и эмоции, подошëл ближе, опираясь всем весом тела на огородку. И глаза его сапфировые расширились. Вечерний город был у них на ладони, можно было лицезреть и небоскрëбы, и деревья высокие, и множество видов искусства архитектуры. Эдмонд сжимает губы, сталкиваясь с желанием обнять писателя, ему приходилось часто с этим бороться, но сейчас оно было гораздо сильнее обычного, и это заставляет его проиграть. Хотя бы приобнять, хотя бы коснуться, хотя бы почувствовать около. Это ведь не будет слишком? Бариста подходит ближе, он судорожно вздыхает, всë никак не решаясь на следующие действия. Это желанно и нужно, но не сделает ли он больно? Позволительно ли это ему на чëртовом первом свидании? Но Дантес снова благополучно наплевал на все меры приличия, осторожно обнимая объект обожания. Он даже посмел уложить одну из своих рук на талии поэта, прямо как тогда в театре, когда они танцевали вальс. И вот они вновь близко к друг другу, почти прижаты, и эта нежность возникает снова, она рождается из их прикосновений к друг другу. Ганс вздрагивает, никак не ожидая подобного. Он даже и подумать не мог, что его будут обнимать так аккуратно и желанно, словно он нужен Эдмонду. Теперь писатель не может сосредоточиться на маленьких зданиях перед его видом, теперь картинка не фокусируется на чëм-либо, что было за этим толстым слоем стекла. Всë, что было нужно Андерсену, уже здесь. Бариста обнимает его нежно, сминая одежду, будто он скучал, тосковал по теплу раскалëнных звëзд. Дантес переводит взгляд с покрасневших ушей Ганса на вид, который открылся им, когда они поднялись на данную антресоль. Чертовски красивый маленький город на ладони, но смутившийся поэт всë равно куда больше привлекает Эдмонда. — Красиво, не правда ли? — спрашивает бариста, нарушая молчание. — Да, очень красиво, — почти моментально громко отвечает Андерсен, по нему было видно, что он переживает. — Тебе нравится? — всë ещë продолжает задавать вопросы Дантес. О боги, да светловолосый даже не представляет, как Гансу всë нравится. Здесь могла бы быть толкучка, но Эдмонд постарался и выкупил на сегодня помещение для них, и теперь они здесь одни, им никто не мешает. Лучший и любимый бариста прижимает его к себе, обнимая, окутывая, утыкаясь куда-то в плечо периодически. И как Андерсен вообще должен был соображать? Это невозможно. Пока Дантес настолько близко, невозможно. Ганс хочет уловить его касание, уловить его желания и ответить на них, он хочет разделять их. Поэт чувствует, как бариста осторожно поглаживает его талию ласково, но знал бы он, как Эдмонд борется с желанием, чтобы вовсе не охватить Андерсена и обнять гораздо крепче. — Мне очень нравится. Правда. Спасибо огромное, ты приехал ко мне с цветами и предоставил комфорт здесь, оставив только наедине с тобой и, честно, мне этого более чем достаточно, — Ганс произносит это мягко и ласково, чуть улыбаясь на свой неожиданный поток искренности. Дантес чувствует, как сердце его замирает, губы раскрываются, а все подходящие слова растворяются. Единственное, что остаëтся, это желание поцеловать писателя. И тогда это точно станет свиданием, тогда точно будут понятны намерения баристы. Он хочет любить Андерсена, хочет быть ближе, хочет касаться, хочет быть ему нужным. Невольно тянуться ближе навстречу к чужим губам получается. Но оба они вздрагивают, стоит только услышать вибрацию телефона, и Ганс тут же недовольно рычит, беря трубку. — Алло, — зло произносит он, но не отстраняется, кладëт свою ладонь на руку Эдмонда, поглаживая аккуратно, будто он таким образом пытался показать, что злится на звонящего, но никак не на светловолосого. — Ты в порядке? Тебя Дантес нашëл? — ни привета ни ответа, сразу задаëт вопросы обеспокоенный Мерлин. — Помешал, — только и может, поджав губы, произнести Андерсен, после отключает звонок, продолжая осторожно поглаживать руку баристы. — Это кто? — спрашивает куда-то в шею Эдмонд, пытаясь взглянуть на объект обожания. — Мерлин. Хотел узнать, всë ли в порядке. — Он, верно, беспокоится. Почему ты ему сухо ответил? — Потому что он знал, что я на... — губы его остаются раскрытыми, и он решает не произносить подобного вслух, тут же поправляет самого себя. — Что я занят, но всë равно позвонил. Я потом напишу ему о том, что всë хорошо. Дантес же ничего на это не отвечает больше, только взглядывает вновь на домики. Он бы хотел сосредоточиться на виде, который чудесный открывается перед ним, но не получается думать о чëм-либо, когда Андерсен совсем близко в его объятиях. И ведь Ганс даже не сопротивляется, даже руку Эдмонда поглаживал, когда ему позвонили. И всë же бариста беспокоится, что перегибает. Разве нормально лезть обниматься на первом свидании? Конечно, нет. Целоваться, кстати, тем более ни в какие ворота не лезет. Но это желание слишком велико. Дай бог, ему справиться с этим, но как он слаб. Дантес тяжело вздыхает куда-то Андерсену в затылок, пока тот в свою очередь вздрагивает, не ожидая такого. Терпение Ганса кончалось. Боже, да как вообще можно было оставаться в здравом рассудке, когда Эдмонд окутал его тело, прижимая ближе к себе? Правильно, что совершенно никак. Поэт нервно кусал губы, пытался наслаждаться видом, но всë равно он не мог сфокусироваться на виде. Создавалось такое ощущение, что они здесь дословно зажимаются. Андерсен на такие мысли вспыхивает, этот жар у него теперь от слова совсем не получается унимать. Дантес наконец отстраняется, но не до конца, оставляет свою руку на талии мужчины. Ганса даже это вводит в ужасное смятение, но так уже получше, по крайней мере теперь у него действительно выходит наслаждаться видом. Всë казалось таким маленьким и незначительным, будто ничего важного и не существовало. Конечно, не существовало такого для Андерсена, когда он наедине с объектом обожания. В дали виднелись небоскрëбы, около них сооружения пониже и множество листвы деревьев, которые скрывали трассу и многие домики. Солнце уже садилось. Так как холодно особо не было, небо окрасилось в более мягкие приятные тона, в розово-персиковые с золотистыми оттенками. На стенах сооружений этот свет закатный скользил, окрашивал их в приятный персиковый. Приятное чувство разливается где-то в груди. Красиво. Чертовски красиво. Гансу безумно нравится. Уголки губ невольно поднимаются, а взгляд смягчается. Умиротворение находит его безоружным, застаëт врасплох, но дарит только приятную сладость, про вкус которой писатель совсем забыл. Но он тут же кусает внутреннюю часть губы, пытаясь это подавить. Его учили, что не нужно быть впечатлительным поэтом. Таких обычно ранят, больно и жестоко. Андерсен больше не хотел страдать. К тому же он осозновал, насколько сильнее ему нравится Дантес, чем Киара в школьные годы. Да Сессëин далеко до такого восхитительного мужчины, как до Китая пешком, боже. Он будет держаться достойно, на этот раз не покажет то, что может оттолкнуть, он будет держаться, уверенно держаться. Но Эдмонд смотрит прямо на него, мягко улыбаясь, и если бы Ганс мог уши поджать, то именно это он бы сейчас и сделал. И он снова обезоружен. Бариста продолжает молча наблюдать за ним, улыбаясь, и это теперь напрягает. Дантес только заметил его слабости, обнаружил наконец? Понял, куда нужно бить, чтобы убить его? Сейчас он воспользуется моментом, чтобы добить его здесь? Это ведь он специально. Специально, чтобы не было свидетелей. Ну, конечно, как Андерсен сразу не додумался до этого. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Эдмонд, хватая Ганса за руку, явно волнуясь за писателя, которому стало сложно дышать. — Да.. Всë хорошо. Дух просто захватывает, здесь действительно красиво, — тараторит тут же поэт, боясь, что его раскроют, ход мыслей его поймут, и поймают, схватят и разорвут тушу его прямо здесь. — Андерсен, пожалуйста, не ври мне. Я беспокоюсь, мне ведь далеко не всë равно на твоë состояние, — Дантес не серчает, произносит каждое слово тихо, медленно и размеренно с любовью. Он бы хотел, чтобы ему доверяли. Понимает, что это сложно, но Гансу стоит попробовать, и он не посмеет ему сделать больно. Андерсен же замирает, взглатывая. Можно ли верить Эдмонду? Он хочет верить, ведь ещë несколько минут, пока тревожность не настигла его, ему было чертовски хорошо с баристой наедине. Теперь же страшно и не до конца безопасно. Но бариста не должен бежать, чтобы спасти поэта от самого себя, спасать Ганса нужно было только от тревожности, мучительной для него. Андерсен не хочет этого чувствовать, с Дантесом не хочет. Ганс ведь может сказать ему правду? Или хотя бы чëртов намëк об этой истине? Голубоволосый глубоко взглатывает. — Честно если, душно стало. Мысли некотрые настигли вновь, от них стало тревожно и неприятно, — Андерсен шепчет, боясь говорить громче, боясь сейчас спугнуть Эдмонда, он нужен ему, чертовски нужен, боже, грудь его сегодня действительно разорвëт. — Мне можно тебе чем-нибудь помочь? Я бы очень хотел сделать что-нибудь для тебя. Но сейчас мы можем подняться до конца и там подышать свежим воздухом, — Дантес предлагает способ развития события, и Гнас соглашается. Они поднимаются. На крыше чересчур холодно, что Андерсен дрожит. Дантес это тут же замечает, желание обнять его возникает. Но что если тревожность Ганса образовалась из-за его касаний? Может он пока не очень готов к подобному? Может они слишком торопятся? Нужно чуть-чуть притормозить, конечно, если это возможно. И всë же бариста не может спокойно смотреть на дрожащего поэта. — Мы можем вернуться, если ты продрог, — предлагает вновь Эдмонд, взглядывая на того ласковым и заботливым взглядом, если бы одним взором можно было согреть, то светловолосый хотел бы так уметь. — Думаю, будет лучше, если мы вернëмся внутрь, тут действительно слишком холодно. Не хочу, чтобы и ты замëрз, — отвечает честно Андерсен, пока светловолосый замечает, что нос и щëки писателя даже за такой короткий срок успели покраснеть. И Дантес смеет коснуться чужой руки, она была покрасневшей и дрожащей. Ганс успел замëрзнуть за пять минут их тишины. Эдмонд ведëт вновь его внутрь, и Андерсен тут же расскукоживается, но чужую руку отпускать не смеет. Она тëплая. Ему это сейчас нужно, и Ганс чувствует, как уши его заливаются румянцем уже от смущения. Но он нуждается в тепле этом, образующемся, когда они касаются. — Может мне тебя обнять? Мне казалось, тебе это ранее понравилось... Может тебе и теплее станет, — Дантес даже и не понял, от чего уши его стали алыми, от мороза или от этих мыслей и желаний, как же он жаждет физического контакта, кажется, это уже до безумия ненормально. — Если ты действительно хочешь, я буду не против, — Ганс взгляд неловко только отводит, не смея громко говорить о подобном. Его мысли точно не прочитали? Боже, это неловко и странно. Они всë больше и больше выглядят, как возлюбленные. — Тебе будет комфортно? Это не доставит тебе неприятных чувств? — беспокоится Эдмонд, пытаясь заглянуть в сапфировые глаза, чтобы узнать точный и истинный ответ. — Я хочу, чтобы ты меня обнял, потому сделай это уже, — нетерпеливо выдаëт Андерсен, пока щëки его уже успели залиться алым оттенком. И Дантес толкает его к стене, заключая между ней и собой, чтобы он никуда не сбежал от него. Боже, может это всë неправильно, неверное. Может всë так не должно быть, но Эдмонд чувствует аромат его духов и понимает, что он нужен ему, только он нужен ему. Ганс смеет обвить шею объекта обожания и чувствует умиротворение, которое упорно пытается найти дом в его груди. Нос Дантеса остаëтся где-то у основания шеи, и это заставляет Андерсена дрожать. Да это вообще невероятно, они действительно теперь просто обнимаются, потому что вслух сказали об этом? Сказали, что хотят этого. Но поэт не хочет нарушать эту тишину, потому только утыкается Эдмонду куда-то в плечо. — Скажи, тебе лучше? — спрашивает шëпотом светловолосый, чуть отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза Гансу, их лица были достаточно близко, казалось ещë пару сантиметров, и они достигнут губ друг друга. — На самом деле, да, действительно лучше, — также шëпотом отвечает писатель, невольно отводя взгляд и поджимая смущëнно губы. — Я очень рад. И всë же позволь поинтересоваться, что тебя потревожило в тот момент? Я что-то не так сделал? — Дантес взгляд опечаленно опускает, словно боится, что это его вина, что он надавил на больное место. — Нет, это не твоя вина. Просто... Просто я тревожник, просто мне иногда по глупым причинам становится страшно, — Андерсен тут же взглядывает на него, аккуратно поглаживая шею баристы. Как это вообще может быть Эдмонд, если он всегда крайне осторожен? Складывается такое чувство, будто светловолосый знает все эти больные точки, знает, как лучше подойти, чего лучше коснуться, чтобы не причинить боль. И Гансу неловко от этого, будто этот бариста уже целиком и полностью исследовал его душу, всë это понял. Но непонятно, почему всë ещë не следует удара по этим уязвимым местам. Быть может потому что Дантес не хочет ему навредить? Он, наоборот, хочет сохранить эти хрупкие очертания в своей памяти. Потому жаждет украсть поэта и любоваться его нежностью и красотой в первых лучах солнца. Эдмонд не желает оставлять эту сокровенную мечту, он сделает всë возможное, чтобы воплотить еë вживую. Пока ему не отказал Андерсен, он продолжит стучаться в эту дверь. Их взгляды встречаются, и Ганс вздрагивает. Янтарные глаза светловолосого чертовски красивы и нежны, очень близко. Андерсен сможет их с лëгкостью рассмотреть и без очков. — Тебе страшно? Уверен, что это по глупым причинам? — спрашивает Дантес сдержанно, аккуратно сжимая чужую талию, сминая одежду Ганса, но это просто невозможно и невероятно, близко и далёко одновременно. — Думаю, да, — писатель глупо улыбается, взглатывая, эта близость всë же вводит в такое дичайшее смятение, что голубоволосому слишком невероятно волнительно. — Я не знаю этих причин, но уверен, что они не являются глупыми, — Эдмонд касается мягкой щеки поэта, и Андерсен крупно вздрагивает, никак не ожидая подобного, ноги его предательски начинают подкашиваться от горячего шëпота объекта обожания. — Твой страх наверняка чем-то да оправдан, и я не стану эти причины осуждать. Бояться — нормально, верно? Дантес слишком близко шепчет уродливому писателю о его глупости. Но в этой запретной для них близости их сокровенные желания соприкасаются и тают, возникают новые более сильные. Казалось ещë мгновенье и их лица соприкоснуться, но вместо этого только из взгляды робкие пересекаются. Они нуждаются в этой близости. Холодные и голодные, забывшие навечно о заботе и о тактильности, они действительно хотели касаться. Ганс невольно хочет поддаться под касание баристы, но из последних сил пытается держаться. Ноги его ватные совсем забыли, как нужно стоять, он боится, что сейчас упадëт, сейчас рухнет вниз, как ослабевшая дева. Поймает ли его Эдмонд? Андерсен уже давно горячий и красный целиком и полностью, дышать ему совершенно нечем, это слишком, правда слишком для него. Холод пропал, остался только жар, разжигающийся от объекта обожания. — Я бы даже хотел помочь тебе справиться с ними. Конечно, если ты сам действительно этого хочешь. Конечно, если ты доверяешь мне и не боишься... — Дантес поднимает взгляд на голубоволосого вновь, и все слова исчезают, Ганс смущëнный и слабый прижат им к чëртовой стене. Подумать только, да бариста действительно слаб перед таким Андерсеном. Чтобы унять это желание, Эдмонд тут же резко отстраняется и утыкается в чужую шею, прижимая поэта ближе. Желание поцеловать слишком сильно. И голубоволосый совершенно не верит, что это всë происходит именно с ним, его обнимают, как возлюбленного. Обнимают так, как никогда не обнимали, и он теряет дар речи. В это всë просто невозможно верить. Их грудные клетки соприкасаются, и они действительно слишком близко. Слишком близко, чтобы быть просто товарищами или знакомыми. Они ведь нечто большее, верно? Дантес нервно дышит в шею Ганса, вдыхая его аромат, вкусный. Он правда борется с этим желанием. Бариста осторожно поглаживает талию поэта, пока тот в свою очередь не отпускает шею объекта обожания, дрожа от волнения и бабочек, бьющихся в горячем животе. — Так от чего тебе стало страшно? — не смея отупскать нужного и тëплого Андерсена, спрашивает шëпотом светловолосый куда-то в шею, только после заглядывает в чужие глаза. — Я... Ну, — Ганс невероятно тает от всех этих прикосновений, как невинная дева, и он хочет провалиться от этого чувства, они действительно обнимаются, просто потому что хотят этого. — Это может прозвучать странно и глупо, но... О боже, повторюсь, я тревожник... Я тупой и нервный одновременно, но иногда мне кажется, что мне вот-вот пробьют грудную клетку насквозь. В одно мгновение ока убьют и уничтожат. Я не чувствую себя в безопасности в девяносто девяти случаях, и это нормально.. В этом нет твоей вины, — последнее голубоволосый произносит тихо и виновато, отводя взгляд и снимаясь. Эдмонд мгновенно напрягается. Так значит, робкий поэт только что испугался? Испугался того, что его сейчас уничтожат? И это сделает Дантес? Сделает тот, кто никогда не хотел навредить и приближался предельно осторожно? Сделает больно тот, кто бережно касался ладоней и согревал их, тот, с кем Андерсен танцевал вальс в театре. Эдмонд сжимает губы, желая достичь Ганса, добраться до его сердца. Он не оставит этих попыток. Он ещë не сдался, ещë слишком рано. — Но это ненормально, Андерсен... Ты даже с друзьями не чувствуешь себя в безопасности? С Сальери или может с Мерлином? — спрашивает Дантес, пытаясь подойти издалека осторожно к этому вопросу. — С Мерлином невозможно чувствовать себя в безопасности, с Сальери... Ну я не прямо насторожен, но всë же нужно быть аккуратней, — Ганс переживает, словно смущается этого, потому говорит крайне тихо. — А со мной ты чувствуешь себя в безопасности? Чувствовал ли? — вопрос звучит слишком опечаленно, и Эдмонд пытается заглянуть в робкие глаза поэта, у него это получается, но тот перед ним сразу сжимается. Бариста взглатывает. Он бы хотел быть этим единственным процентом, одним особенным, тем, с кем писателю будет комфортно и безопасно. Насколько большой путь ему ещë нужно пройти, чтобы достичь желаемого? — На самом деле, зачастую, когда мы остаëмся одни, я себя чувствую странно безопасно... Возможно, это лишь иллюзия, а, возможно... Я не знаю... Ты кажешься надëжнее других, и... У меня каждый раз возникает желание доверять тебе, — писатель произносит это шëпотом, но понимает, что лучше бы молчал, уши его алеют предательски красно. — Ты можешь доверять мне, конечно, если хочешь. Я не посмею навредить тебе. Конечно, нет, Андерсен, ты ведь важен мне, — шепчет бариста в ответ, сжимая чужую талию и наблюдая как робкие сапфировые глаза напротив забегали, пытаясь найти такую точку, в которой можно будет укрыться. — Спасибо тебе, Дантес. Правда, спасибо. Ты тоже важен, ты нужен мне, — и при последней фразе Ганс смеет прикрыть глаза ладонью. Он больше не может держаться невозмутимо, он и так слишком долго сохранял это неприступное спокойствие. Но он на грани. Его колени предательски дрожат, а существо трепещет перед светловолосым. Это уже почти интимно и тайно. — Пожалуйста, не закрывайся, я хочу тебя видеть, Андерсен. У тебя очаровательная родинка под глазом, — просит Эдмонд шëпотом, умоляя, открывая себе вид на смущëнное лицо мужчины и касаясь нежной левой щеки. И писатель выпучивает глаза невольно. Дышать становится совсем нечем. Это уже просто невозможно и невыносимо, слишком много испытаний на сегодня. Бариста сжимает губы, задерживая дыхание. Он устал бороться с этим. Он в нескольких сантиметрах от исполнения своего сокровенного желания. Он хочет поцеловать очаровательного глупого поэта. А потому смеет тянуться ещë ближе, чтобы заключить чужие губы в свои и забыть обо всëм неважном. Ганс замечает, что к нему тянутся ближе. Так он ведь обещал себе, что сегодня поцелует Дантеса, сегодня не будет робким, сегодня будет решительным. Но что тогда будет между ними? Они будут возлюбленными? Они тогда точно обозначат, что это свидание? Естество голубоволосого трепещет, и он крупно трясëтся в руках Эдмонда. Что если он бредит? Что если ему всë это кажется? Как ему после нужно будет правильно действовать? Он не знает, а потому решает вернуться к тому, откуда они начали. — Мы! Совсем отвлеклись от сути что-то.. Мы же должны были наслаждаться видом, — Дантес тут встрепенулся на слова писателя, отстраняясь. Глаза его раскрываются, он замечает перед собой зажатого и испугавшегося Андерсена. Спешит. Он очень спешит, Эдмонд кусает внутреннюю часть нижней губы. Его милый поэт прав, им нужно вернуться к чудесному виду, что скрывался за окном. — Ты прав. Но прошу помни, что я не посмею навредить тебе. Я ведь раньше не делал тебе больно, и в будущем не посмею. Я бы не хотел, чтобы ты страдал из-за меня, — произносит Дантес очень серьёзно, находя чужую ладонь и заключая еë в своей, держа крайне бережно и аккуратно, как и положено возлюбленным. Ганс хлопает глазками, но на его лице после появляется долгожданная улыбка, и он кивает. Он хочет верить баристе. В конце концов до этого он ему действительно не навредил, потому писатель не посмеет бежать. Как бы он не привык сбегать от людей, он не сбежит. Он не хочет оставлять Эдмонда. Он останется около Дантеса, доверяя ему своë сердце и душу. — Спасибо тебе, Дантес. Я рад, что ты всë ещë рядом со мной... То есть! — голубоволосый слишком поздно понимает, как это звучало со стороны. Но бариста только смеëтся мягко на это, не смея больше пользоваться моментом и приближаться. Он должен дать время Андерсену, чтобы он понял, что ему можно доверять и верить. Эдмонд не посмеет навредить или сделать больно, отнюдь он хочет сохранить это сердце и красоту обеспокоенного поэта. — Я бы не хотел оставлять тебя одного, — произносит светловолосый, мягко улыбаясь только писателю, а после тянет к себе и ведëт к панорамным окнам. — Я тебя тоже не брошу, Дантес, — голос Ганса достаточно серьёзен, и бариста бережно сжимает его ладонь. Он не желает отпускать еë. Они вновь здесь, но уже без страхов и кошмаров. На это раз бариста только держит ладонь Ганса, не смея лезть обниматься. Он понимает, что поэту нужно время, и Эдмонд готов его дать, он несомненно будет терпелив. Как бы не было сильно его желание поцеловать Андерсена, он готов продолжить бороться с ним, если оно того требует. Уже практически стемнело, остались только огоньки светящиеся вдали. Атмосфера, кажется, вполне романтическая, и Ганс хочет этим воспользоваться. Он приближается и утыкается щекой в плечо Дантеса, не обращая внимание на то, что, возможно, это не очень уместно для них. Эдмонд же вовсе не ожидал этого, но он только улыбается глупо на это. А после заботливо поглаживает ладонь того, пытаясь таким образом показать, что всë хорошо, ему не стоит беспокоиться. Дантес бы хотел вовсе обнять поэта, теперь когда к нему движутся навстречу, он не хочет спугнуть Андерсена. Или он, наоборот, только своим бездействием пугает? Бариста опускает чужую ладонь, и Ганс вздрагивает, но уже в следующую секунду его притягивают ближе, утыкаясь в голубую макушку. Писатель не оказывает сопротивления, только слабо улыбается, а сердце его сладостно бьëтся. Спокойствие разливается предельно близко, заполняя его грудную клетку сполна. Так вот что можно почувствовать, переступив пропасть. — Нам по-хорошему уже нужно выдвигаться. Я забронировал столик на двоих в одном месте, — шепчет куда-то в макушку Эдмонд, нежно поглаживая талию мужчины. А Андерсена пробивает удар. Столик в одном месте? Значит, это всë-таки свидание. Чëртово свидание. Цветы, уединение, теперь ресторан. Да, всë это указывает на свидание. Ганс, честное слово, правда очень пытался отбросить свои мысли о том, что ужин при свечах с алкоголем предвещает ночь вместе. Быть может, ничего такого и не будет вовсе. В конце концов Дантес за рулём. Поэтому они скорее всего должны отказаться от алкоголя. Один чёрт, нервы Андерсена наэлектроризованы слишком сильно. Ему волнительно и странно, особенно ехать около объекта обожания и слышать чëртов запах кофе. И вправду. Очень горячо. И они действительно просто кушают, обсуждая и Сальери с Моцартом, и то, что Шекспир раздражает, и погоду за последнюю неделю и другой прочий бред. Всë вполне обычно, но как у них и должно быть. Спокойно и размеренно. Ганс даже, на удивление, расслабляется. И Эдмонд может заметить невооружённым глазом эту нежную и чудесную улыбку, иногда проскальзывающуюся на лице объекта обожания. Безумно красивый. Баристе кажется, что за этот день он проделал огромную работу. Он надеется, что их доверие к друг другу действительно возросло. Дантес, конечно, отвозит Андерсена домой, ну не мог он иначе. Они выбираются из машины вместе, чтобы попрощаться должным образом. И это даже волнительно — видеть объекта обожания с цветами, которые ты подарил ранее. — Надеюсь, тебе понравилось наше свидание, — произносит Эдмонд тихо и неуверенно. Быть может он не уверен в своих словах? Сомневается, потому что боится, что поэт не считает это времяпровождение таковым? А у Ганса дыхание спирает на пару секунд. Действительно свидание. Он будет ненавидеть себя, если упустит этот момент, когда уместно показать свои намерения. Сейчас или после он будет жалеть. Пока взгляд Дантеса скользит где-то вокруг да около, Андерсен осмеливается сократить и без того совсем небольшое расстояние между ними. Эдмонд, который, кажется рассматривал бордюр, взглядывает на объект обожания и замирает. Их лица в опасной близости. И на этот раз Ганс... — Дантес, мне безумно понравилось, — и после этих слов бариста чувствует мягкие губы на своей щеке и аромат чужого одеколона около. ...одним поцелуем отводит его на небеса блаженства. Стоп. Что он сейчас сделал. Эдмонд хочет задержать это мгновение и поцеловать Андерсена тоже. Но всë происходит настолько быстро, что этот момент предательски ускальзывает из их рук. Дантес был уверен, что он сделает это первым. Так, как так вышло? Он трëт виски, а после укладывает ладонь на челюсти, чтобы скрыть искривившуюся нить губ. Он чувствует, как щëки его горят, а сердце слишком быстро бьëтся. Он касается собственных губ и ругает себя, что не поцеловал Ганса раньше как следует. «Я действительно сделал это,» — проносится в голове у Ганса сразу после того, как он сбежал от опешившего баристы. Он поджимает губы и не верит. Не верит, что действительно смог решиться на это. И они сходят с ума, не веря в то, как закончилось их первое свидание.