soarele si luna

«Твою мать!» В кромешной тьме грязного переулка слабо получается разглядеть хоть что-то либо. Ясмин щурится, подобно кошке, и сбивчиво дышит; часто моргает в слабой попытке сфокусироваться и подняться с асфальта. Опираясь на кирпичную стену, ощупывает конечности — вроде цела. Мотает головой в попытке сбросить накатывающее волнами напряжение и прийти в себя, хотя бы формально. Неосознанно и как бы нечаянно — получается слабо. Хвала Всевышнему, отец еще не спустил ищеек — и вместе с тем невероятно очевиден азарт, с которым Кадир явно дал фору дочери перед тем, как начать обыскивать весь Сефер: постоянные выходки Ясмин стали константой, негласной игрой между ними, своего рода состязанием, и правила в нем сегодня устанавливала явно не она. Сбежавшая невеста без подвенечного платья. Без фаты и без жениха. Где-то в горле оголтело клокочет сердце, подгоняемое бегущим по венам адреналином, и невыносимо хочется курить. С губ неосознанно слетает смешок, и Ясмин думает, что это, скорее всего, истерическое. Этой жизни явно нравится над ней смеяться, хотя Ясмин, скорее, назвала бы это жестоким стебом. «Третий коктейль явно был лишним» Из-за угла, будто под водой, доносятся глухие басы, чьи-то крики и смех, которые, впрочем, все равно заглушаются сумасшедшим биением сердца в груди. Голова кружится и где-то под веками едко рябит золотом свет уличных фонарей и проносящихся по трассе вдалеке автомобилей, слившихся в одну яркую, невыносимо мерцающую полосу. На краю сознания вспыхивают серебристыми на черном фоне росчерками желания танцевать и громко смеяться в лицо отцовским охранникам, и еле различимый неон лишь сильнее распаляет желание, подстегивает изнутри. Она явно не так представляла себе свою первую брачную ночь. В горле клокочут, душат булькающие, невыплаканные недавние слезы. Перед глазами снова и снова одна и та же картина: шум, крики и перевернутый слугами и охранниками в поисках Мустафы дом. И она. Одна. В центре зала, под прицелом тысячи взглядов. В баснословно дорогом белоснежном платье с длинной фатой — абсолютно точной копией ее детской мечты, воплощенной руками лучшего мирового дизайнера по требованию отца, готового сделать все, чтобы увидеть лишь тень улыбки любимой дочери (или упорно пытающегося загладить вину за навязанную ей свадьбу). В толпе, но совершенно одинока. Ночной Сефер притягивает, заманивает в свои сети и не отпускает; не то, чтобы Ясмин сильно хотела вырваться из его теплых сильных объятий — в отличии от цепких рук отца. Не то, чтобы Ясмин действительно пыталась вырваться — особенно в эту ночь. Всю жизнь кричащее в ней и бьющее ключом невыносимое желание свободы наконец достигло своего апогея и вылилось через край, снося все границы на своем пути, когда Кадир в очередной раз решил все за нее. В очередной раз пешка в руках отца. В очередной раз любимая кукла. В очередной раз красивая зверушка, которой не стыдно похвастаться перед другими. Птичка, все же сломавшая прутья золотой клетки: не удержали охранники и многочисленные санкции со стороны любящего, но строгого и невыносимо требовательного отца. Ясмин привыкла жить моментом и в какой-то момент стала завсегдатой мест, которые всегда обходила стороной. Будучи маленькой девочкой, потом — подростком, потом — ставшая наконец статной девушкой, она, ненароком проезжая мимо и разглядывая злачные «кварталы веселья» из тонированного окошка дорогой иномарки, все так же никак не могла понять, чем же так притягивает людей неон. Всегда спрашивая, сначала у Муаза, потом — у других охранников, и получая абсолютно одинаковый ответ: «Госпожа, особам вашего уровня не стоит там находиться» Отец называет это «пойти по наклонной», а Ясмин — «развеяться». Все это — бокалы, стаканы, барные стойки, мерцающий хрустальный лед, звонко бьющийся о стенки бокала, музыка, басы которой отдаются в сердце — отголоски ее долгожданной свободы. Все то, что так привычно для обычных людей, для нее стало звоном сломанных золотых прутьев. «Твою ж мать!» Снова приглушенный стон. В придачу к этой свободе — настоящей и совсем не такой сладкой, как устроено в романтизирующем все и вся разуме — жизнь, к сожалению, забыла положить инструкции по применению с приписанным микроскопическим шрифтом подзаголовком «последствия». Ясмин хмурится и рвано дышит. Пожалуй, это был первый раз, когда она умудрилась назвать кому-то свое настоящее имя, и так глупо попасться. Да еще и кому, подумать только. Адиль Бадави. Адиль Бадави в этом чертовом клубе. Главный соперник ее отца. Ясмин захотелось или громко рассмеяться от осознания абсурдности ситуации, или закричать во всю мощь своих легких от отчаяния. Синди, Каролина, Амира… Сколько личностей она уже умудрилась сменить за это время, за ночь, бесконечным променадом проходящую через ее жизнь, сколько раз успела поиграть на чувствах очередного слепого поклонника и тихо сбежать незамеченной под покровом ночного неба, всегда оставаясь бдительной. Остаться миражом и восточной сказкой для очередного глупого и самоуверенного альфа-самца, слепо внимающего каждому ее слову. И абсолютно точно это был первый раз, когда она позволила себе потерять голову. «Мираж» Расфокусированный взгляд пытается увидеть белеющие во тьме переулка руки, но выхватывает лишь огонек сигареты; Ясмин третий раз за день корит себя, раз за разом делая очередную затяжку, оставляющую на губах легкий привкус вишни. Дурацкая привычка Эрнандеса. Она сама и не помнит, почему вообще начала курить — было ли это очередным жестом протеста отцу, желанием попробовать что-то новое или фантомной необходимостью проветрить мозги. «Сигареты помогают расслабиться» Ни капли. Перед глазами все те же синие омуты, никак не желающие выходить из головы и низкий, будоражащий до мурашек голос, шепот, ударяющийся о ее шею. Ясмин выпускает клубы дыма, прикрывает глаза, опираясь на кирпичную стену. С губ слетает очередной подавленный стон, голова трещит по швам, обещая расколоться надвое — вот так вот, просто, лопнуть вместе со всеми мыслями, тревогами, воспоминаниями. Ясмин думает о том, что помогло ей потерять бдительность — все-таки тот третий коктейль или невероятное обаяние, поражающее насквозь. «Плевать» Плевать. Плевать. Плевать. Черт с ним. Сколько раз Ясмин притворялась другой — в этом городе, в этом баре, с друзьями, перед отцом. С детства привыкшая к одиночеству, к этому холоду, поселившемуся в душе, оседающему на губах инеем хлестких слов. «Ясмин, у тебя отвратительный характер». «Ясмин, женщина не должна вести себя так». «Ясмин, как же ты похожа на мать». С детства в строгих рамках, правилах и условностях — только ночью она могла быть не дочерью политика, а обычной девушкой. Свободной. С чужими руками на своем теле, чужими горячими губами на своих — все, чтобы не чувствовать всепоглощающего одиночества хотя бы до рассвета. Слепое поклонение народа отцу в какой-то момент перестало служить эталоном добра; Ясмин так и не поняла — это она выросла, или так изменился ее народ? Не успев моргнуть, она сама уже готова была нести в руках цветы, скрывающие под нежными лепестками блестящую сталь. Готова в первых рядах до последнего стоять на баррикадах, ведомая синим пламенем из самой глубины души. Плевать. Плевать. Плевать. Алладин спасает принцессу лишь в сказке. В реальности принцесса всегда спасает себя сама. Но сегодня ей так хочется быть спасенной; спасенной именно им, спасенной от себя самой, а не от охранников отца, этих людей, готовых растерзать ее в клочья, узнай они ее настоящую личность. Быть спасенной. Стать. Только на ночь. «Я — всего лишь твой мираж, Ясмин». Ясмин закрывает глаза. «Ты — всего лишь мираж». Но я не хочу просыпаться. Пусть сегодня это останется ее личной сказкой. Желательно со счастливым концом.

***

«Да помоги же мне, умоляю! Просто помоги мне забыться» Если бы Адилю сказали, что в первый же день в Сефере после возвращения из длительной индийской командировки в первом попавшемся баре он столкнется с местной принцессой, великой и ужасной Ясмин Аль-Азиз, той самой, он громко рассмеялся бы в лицо каждому, кто посмел бы нести такую несусветную чушь. Абсолютно каждый в Сефере знает, что внешность дочери Кадира — неразгаданная тайна, загадка, нашедший ответ на которую, вряд ли останется в живых. Таинственная личность «дочери вождя» обросла мифами и слухами и стала городской легендой, в которую каждый новый стервятник из последних остатков бурлящей смеси фантазии и сплетен усердно старался добавить что-то свое, и Адилю, безусловно, стоило признать — к заголовкам таблоидов приложил руку и медиа-отдел его же собственной партии. Впрочем, Адиль вряд ли смог бы признаться, что испытывал невероятное чувство стыда перед фантомной дочерью политического противника — ровно до того самого момента, когда понял, кто танцевал напротив, кого он угощал коктейлями и чье теплое, будоражащее дыхание ощущал на своей шее. Ровно до того самого момента, пока сладкая девушка с неповторимо прекрасными точеными чертами лица и нежной оливковой кожей, пахнущей соленой карамелью, так податливо плавящаяся в его руках, прошептала свое имя, едва касаясь губами мочки его уха. — Ясмин, — секунда-вспышка. Адиль чувствует, как Вселенная вокруг словно замирает в моменте вместе с ним. Флер легкого опьянения моментально спадает, в опустошенной голове со скоростью света бегают по кругу мысли, и ни одну из них Адиль никак не может словить. Он пытается сфокусироваться на людях за ее спиной, на интерьере места, к которому, вполне возможно, останется прикован на всю оставшуюся жизнь. Обои с вензелями, барная стойка, облицованная темным деревом. Пары, ластящиеся друг к другу, бармены, мешающие алкоголь в шейкерах и разливающие коктейли по бокалам. Луч фиолетового света, кокетливо бегающий по стенам и останавливающийся на плечах девушки, стоящей перед ним. На плечах чертовой Ясмин Аль-Азиз. В сознании пробегают воспоминания обо всех их случайных встречах, всех искрящихся столкновениях взглядов. В голове, кружащейся от ее запаха, проносятся суматошные обрывки: зелень ее внимательных глаз за опущенным тонированным стеклом дорогого автомобиля, пригвоздившая Адиля к асфальту во время одного из первых митингов на площади. Та же площадь, неделей позже — и неизменно она. Среди толпы и прикрывающая платком лицо. И в этом взгляде — такая знакомая, но такая отчаянная надежда. «Беги, прекрасная» Адиль узнаёт ее по глазам. Каждое их движение давно вызубрено наизусть, отпечатано на подкорке. Взгляд той таинственной незнакомки Адиль узнает из тысяч других во всем Сефере, и, без преувеличения, на всем белом свете. Ясмин поднимает взгляд — и Адиля вновь и вновь прошибает. На дне ее глаз плещется та же зелень, тот же сумасшедше-разноцветный калейдоскоп эмоций и чувств, к которому примешивается что-то еще, что-то другое, новое, незнакомое. Адиль невзначай ловит губами ее шокированный выдох, мажет по скуле, вверх по виску, инстинктивно отстраняясь и наблюдая за пятнами света, пляшущими по ее телу, словно в горячечном бреду, переливающимися на ее волосах. Ясмин сканирует его взглядом, на ее губах застывают тысячи невысказанных фраз и вопросов, словно ставших комом в горле. На секунду ей словно перекрывают кислород. И секунда, в течении которой она ускользает, оставляя растерянного Адиля в одиночестве среди толпы, гула музыки и звона льда в бокалах. Секунда — и он обнимает воздух.

***

— Ты не такая, как твой отец, Ясмин. — Ты меня совсем не знаешь, — шипит. Голос девушки взлетает, едва срываясь на крик. — ты не можешь так говорить! — прижатая лопатками к кирпичной стене, словно распластанная бабочка с обожженными крыльями, пришпиленная, в последней судорожной попытке взлететь, убежать. Ясмин не хочет устраивать скандал, в моменте благодаря Всевышнего за сохраненные остатки трезвости разума и практическое отсутствие в чертах ее характера истеричности. Ясмин не хочет думать о том, что все это — ловушка, паутина, в которую она попала по собственной же глупости; очередные политические интриги, игры, в которых она — снова и снова лишь пешка. Если уж не пешка отца — то пешка Адиля, в очередной раз ей замыливают глаза, туманят разум и любовно надевают розовые очки; очередной раз, когда кому-то нужна для достижения собственных целей, и она всхлипывает в попытке остановить уже стекающие по щекам горячие слезы, разбивающиеся об асфальт. — Зато я знаю, какой ты можешь быть. Я видел твои глаза на площади в толпе перед собой десятки раз, — в темноте переулка лицо Адиля освещается изредка проезжающими по проспекту автомобиля, и ноздри Ясмин забивает его теплый запах уда и сандала. — Твои глаза вели меня вперед. Этот взгляд стал моей путеводной звездой. Я не знал, кто ты, — Ясмин моргает, опуская глаза, когда Адиль мягко перемещается с ее волос на висок, спускаясь ниже, чтобы нежно провести по ее нижней губе подушечкой большого пальца. — но твой взгляд стал моим знаменем. — его дыхание совсем-совсем близко, разбивается о скулы, пробегая по шее. Колени Ясмин подкашиваются; она ощущает себя летящей в пропасть, удерживаемой только его сильными руками, словно в мире не осталось других точек опоры. Про любовь с первого взгляда в любимых сказках пишут, а что прикажете делать с сумасшедшей страстью, опаляющей сердце, которую Ясмин всегда так явно представляла себе моментами перед сном после любимых сериалов Зулейки? «В жизни так не бывает» — она повторяла эту фразу себе десятки раз, но практика явно пошла вразрез с этой сухой теорией. — Разве ты не знаешь эту знаменитую поговорку, дочь вождя? — Ясмин прошибает от такого знакомого, странного и одновременно знакового для нее обращения. — Имеющий мускус в кармане не кричит об этом на улицах, — Адиль наклоняется ближе, и его горячий шепот опаляет мочку ее уха и шею, оставляя в душе Ясмин после себя небольшой пожар. Пламя разгорается сильнее в ее груди, распускаясь огненным цветком в низу живота. — ибо запах мускуса сам выдает себя. Последние слова одновременно срываются с их губ. Ясмин не успевает заметить, как повторяет за ним, слово за словом, словно ведомая, столь знакомую фразу. Между ними совсем не остается пространства, губы Адиля накрывают ее, и в их поцелуе —до одури нежном, сносящим голову — Ясмин чувствует свои соленые слезы на его губах. Это не попытка закрыть, залатать дурацкую пробоину в сердце; Ясмин старается не задумываться о том, что толкает ее сейчас отчаянно кусать его губы и почему они сейчас вообще делают это, когда должны находиться далеко-далеко и никогда даже не узнать друг о друге. Она — в своей золотой клетке, нежась на шелковых простынях, равнодушно не заботящаяся о том, что вообще происходит в городе. Он — на площади, среди толпы, зажигающий народ и ведущий его на баррикады. Ясмин находит в социальных различиях что-то из сюжетов любимых сказок; жаль, что реальная жизнь совсем не похожа на вымышленные истории, и заканчивается здесь все совсем не так красиво. Ясмин никогда не была беспечной принцессой, которую не волнует народ, а Адиль старается не думать о том, что дочь Кадира должна была остаться в его сознании только лишь заголовком в таблоидах, рассказывающих о промахах власти. И уж совсем точно ей не хотелось бы осознавать тот факт, что все они — играют, все они здесь сублимируют, чтобы получить свое; только не сейчас, пожалуйста, только не тогда, когда губы Адиля, чертового Адиля Бадави оказываются такими сладкими на вкус. Ясмин чувствует древесный вкус виски на кончике его языка, ощущает, как его руки постепенно перемещаются ниже, сжимая ее талию и оглаживая открытую спину, оставляя на нежной коже вспыхивающие дорожки огня. Между ними — пару миллиметров; между ними горит ярко-синим пламя революции.

***

Из поездки в такси до отеля Ясмин помнит только проносящиеся мимо огни и смутные очертания улиц. Губы Адиля терзают ее шею, и она целомудренно старается сдержать стон, чтобы не смутить водителя, когда ловкие пальцы спускаются вниз, забираясь под платье, пробегают по внутренней стороне бедра. — Пожалуйста, — безобидное слово разрезает мягкую тишину, жалобно слетает с ее губ, звучит как самый настоящий всхлип, насквозь пропитанный мольбой, и вздох сквозь сжатые зубы выдает Ясмин его желание, плотным туманом повисшее в салоне автомобиля. Воздух между ними практически заканчивается, и чем меньше его становится, тем тяжелее обоим терпеть. Ладонь Ясмин словно невзначай накрывает его возбуждение, упирающееся в грубую ткань брюк, все сильнее подталкивая Адиля к потере контроля. Торжествующая усмешка слетает с ее губ; в их будоражащей игре не только она может быть мышкой, загнанной в угол. — Чего же ты желаешь, кальби? — низкий, срывающийся, хриплый голос подобен мурлыканью барханного кота, и Ясмин чувствует усмешку на его губах. Адиль подцепляет пальцами ее подбородок, и она оказывается будто в ловушке — завороженная, глаза в глаза напротив. Смотрит в его темные зрачки, обрамленные синими радужками; еще секунда — и она бы вылетела по встречной, теряя голову от безудержного желания вцепиться в его губы и запустить пальцы в волосы. Неконтролируемое, юркое движение языка по нижней губе кричит громче всяких слов. В зелени ее глаз пляшут черти, пока что-то в душе еле ощутимо разбивается от этого «кальби», осколками режет больно и одновременно до дрожи приятно. Она отворачивает голову, фокусируясь на пробегающих лентой за окном улицах любимого Сефера, освещенных полной луной, мысленно умоляя водителя ехать еще быстрее. В носу смешиваются запахи, когда они вваливаются в номер, не разрывая поцелуя и случайно сбивая на пути дорогую вазу. Под звук бьющегося стекла Адиль буквально впечатывает ее лопатками в стену, покрывая шею и ключицы горячими поцелуями, спускается ладонями по идеальной талии и ныряет пальцами под кружевное белье, задирая подол платья. Опускается перед ней на колени, заставляя последние остатки мыслей испариться из головы, когда Ясмин чувствует обжигающе горячие губы меж своих бедер. Томный стон девушки тонет среди их разгоряченного хриплого дыхания; она еле сдерживается, чтобы не закричать, изгибаясь, каждый раз, стоит его языку скользнуть по разгоряченной чувствительной плоти. Ясмин теряется, тонет, неосознанно подается бедрами навстречу, окончательно проваливаясь в пучину сладкого удовольствия, горящего сандалом на губах. Крепкие руки Адиля подхватывают под бедра и нежно опускают ее на простыни. Ясмин не хочет знать и помнить ровным счетом ничего — где она, кто она, какой сейчас день недели и как долго ее не может найти отец. Вокруг не остается ничего, кроме их горячих тел и волнующих движений души, от которых пространство вокруг нагревается и плавится, вспыхивая. Дрожащими пальцами Ясмин цепляется за пуговицы его рубашки, пытаясь избавиться от надоевшего элемента одежды, в то время как нежными прикосновениями губ Адиль спускается ниже, от лодыжки, останавливаясь на бедрах и распаляя горящее внутри нее пламя. Они вновь сцеплены взглядами: синие омуты обескураживают, Ясмин ощущает себя тонущей посреди бескрайнего Средиземного моря. Их губы сталкиваются вновь и вновь, словно волны, раз за разом разбивающиеся о берег. Ловкие пальцы спускают лямки платья, тянут вниз, оставляя Ясмин плавится свечой под его взглядом, восхищенно изучающим каждый миллиметр тела и чувствовать, каким приятно-тяжелым становится ее тело в его руках. Он оставляет дорожку из абсолютно развязных, влажных поцелуев от нежной шеи прямиком к соскам, останавливаясь, чтобы сорвать волнующий стон с губ Ясмин и словить слегка испуганное пламя в глубине зелени ее глаз. — Боишься, мятежная принцесса? — снова насмешливое мурлыканье. Умелые пальцы легко касаются ее половых губ и мажут по клитору, заставляя Ясмин выгибаться дугой. — Я никогда тебя не боялась, — в зеленых глазах — непокорность, вызов и безудержная смелость вперемешку с неистовым желанием, и эта горящая, пламенная смесь заставляет Адиля ни на секунду не усомниться в ее словах. Она и вправду никогда не боялась. Критиковала, соглашалась, рассуждала о справедливости, восхищалась, но никогда не испытывала страх. Осознание того, что ее сейчас касается и целует человек, которого она столько раз видела по телевизору, который был настоящей головной болью ее отца и его непримиримым соперником в борьбе за власть; человек, на которого она десятки раз смотрела на площади, восхищаясь смелостью и запалом его горящего сердца, кружило голову, пьянило и будоражило. Волнующе. Ясмин тянется к ремню брюк, словно в подтверждение своих слов; словно бросая ощутимый в горячем, нагретом между ними воздухе, вызов. Тонкие женские пальцы расстегивают пряжку, касаются чувствительной плоти, заставляя мужчину хрипло-рвано дышать, запуская руки в густые шелковые локоны и инстинктивно притягивая ближе. Ее ладони поднимаются вверх, оглаживая твердые мышцы пресса, тонкие пальцы пробегают по косым, пока горячий язык касается головки и спускается вниз по выраженным дорожкам вен, срывая с губ мужчины рваный стон. В затуманенном возбуждением сознании Адиля проносится обрывочная мысль о том, что эта девушка — буквально дочь человека, с которым он борется за власть, буквально кровь от крови того, против кого он идет; но она ускользает также быстро, как и появляется, оставляя в голове лишь осознание того, что ее хочется только касаться, целовать каждый миллиметр идеального тела, качать на руках и любить, и совсем не хочется ненавидеть и презирать в жертву бездушной политике. Адиль наклоняется, цепляя пальцами ее подбородок и горячо накрывая ее губы своими. Опускает ее на постель, приникая между стройных ног и оставляя горящие дорожки поцелуев на нежной оливковой коже внутренней стороны бедра. Ясмин запускает пальцы в короткие густые волосы и неосознанно притягивает ближе, безмолвно умоляя о большем. Из груди отчаянной птицей вылетает полный облегчения стон, когда Адиль нежно дует на чувствительное место, чтобы в следующий момент коснуться языком пульсирующей точки, заставляя Ясмин крепче вцепиться в короткие темные волосы, сжимая корни до боли. Ее длинные волосы разметаны по шелковой простыни; Адиль видит в ее глазах, затянутых поволокой удовольствия, чистое блаженство на грани, когда она приподнимается на локтях, облизывая губы и прикусывает нижнюю. От ее взгляда и движений, на руках дыбом встают волосы и возбуждение распаляется все сильнее, завязываясь тугим, ноющим комком где-то в паху. Язык Адиля выводит причудливые узоры внутри нее, заставляя проваливаться в пучину обжигающей страсти снова и снова. Ясмин чувствует, как блаженное удовольствие прокатывается по ее телу дорожками пламени, ослабляя тугой узел в животе. Неосознанно она оставляет арабески царапин на его плече и широкой спине. Между ними совсем не остается воздуха; стоны и пульс собственного сердца гулким эхом отдаются в висках, словно под водой. Нежно сжимая ее бедро, Адиль опускает хрупкую ногу себе на плечо, пытаясь найти удобный угол. Неторопливо входит, давая Ясмин привыкнуть. Все ощущения девушки обостряются словно до предела, и она чувствует каждый раскаленный нерв внутри. Влажные губы метят ключицы и грудь, пальцы мажут по отвердевшим горошинам сосков. В порыве Ясмин кусает его горячую шею, чувствуя под пальцами вздымающийся кадык и дорожки артерий-вен, сдерживая рвущийся из груди крик удовольствия и заставляя Адиля увеличить темп. — Кальби, — Адиль хрипло выдыхает, опаляя мочку уха и заставляя сердце Ясмин судорожно сжаться от контраста щемящей нежности в его голосе и пламени в низу живота, разливающегося от его движений. — Ты — самый прекрасный цветок пустыни, который раскрывается ночью. Сердце Ясмин заходится сумасшедшей скоростью, впервые за долгое время заставляя ее что-то почувствовать. Это что-то сворачивается теплым комом где-то в солнечном сплетении, разливаясь по венам и накрывая волной оргазма, уносящей с головой. Ясмин впервые за свою жизнь видит звезды так ясно и так близко, проносящиеся под веками мерцающими росчерками. Адиль снова и снова покрывает поцелуями каждый миллиметр ее тела, запечатывая целомудренным на губах; аккуратно укладывает ее рядом, гладит по волосам, накрывая одеялом, и эта забота, нежность, сквозящая в синих радужках, сносит последние бастионы ее сердца, заставляя уткнуться носом в ямку его ключиц. Ясмин словно в беспамятстве оставляет на его ключицах, шее и подбородке рваные поцелуи-метки. Прижаться, соединиться еще ближе, стать одним целым и навсегда остаться в кольце его сильных рук и окутывающем аромате сандала и уда; забыть обо всех проблемах, навсегда растворившись в этой сладкой сказке. — Я — всего лишь мираж. — Ты — всего лишь мираж, — повторяет неосознанно, словно загипнотизированная, медленно проваливаясь в пучину сна. Если это сон, то она не хочет просыпаться никогда. Пусть день сменит ночь, Луну сменит Солнце, и мираж рассеется, оставив после себя легкую дымку с ароматом сандала, так сильно и приятно кружащую голову, и вкус его поцелуев, навсегда запечатанный на губах; под покровом ночи единственное, чего так сильно хочет Ясмин — чувствовать себя по-настоящему живой.