Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

«Give me your hand Your mother is drunk as all the firemen shake A photo from father's arms Cinder and smoke You'll ask me to pray for rain With ash in your mouth You'll ask it to burn again» © Iron And Wine — Cinder And Smoke

«Как много было огня — и как мало осталось пепла.»

Пастернак про смерть Маяковского

— Не, чувак, она реально поехавшая стала, ку-ку, — торжественно провозгласил Уизли, для пущей убедительности покрутив пальцем у виска. Поттер строго посмотрел на друга, отхлебнул пива и заказал ещё по одной у пробегавшего мимо официанта. Пятничный вечер троица приятелей — образовавшаяся случайно, как и многие совпадения в послевоенном мире, — проводила в маггловском баре на окраине Лондона. Обещали матч: «Бавария» — «Манчестер», так что вечер должен был стать приятным. Особенно после просто сумасшедшей, тяжёлой недели оперативников Аврората, пропадавших без сна и отдыха в Шотландских нагорьях. Кто-то наложил проклятье на колонию фейри, из-за чего бедняги перестали мерцать, у них разразилась аллергия на цветочную пыльцу, и сбор волшебного мёда оказался под угрозой срыва. Кто и зачем воспылал ненавистью к феям, ещё только предстояло выяснить, но Малфой, Поттер и Уизли не сговариваясь поклялись добраться до шутника и надеть ему на голову улей. Дело в том, что волшебный мёд помогал от укусов черногузых пчёл, чей яд лечил магический радикулит и даже исцелял ожоги от драконьего пламени. Драконов, хвала Мерлину, в колонии фей не наблюдалось, но гнездовья саламандр имелись. И теперь трио оперативников ходило искусанное пчёлами, обожжённое и злое на весь свет в целом и на Бешеную Фурию в частности. Малфой покрутил в руках бокал пива, сдул пенку и взглянул на приятелей: — Она — старший офицер Аврората. Ещё одна ступень — и Поттер подвинется. Либо будете делить отделы. И она не обязана скакать по горам и холмам, а вот ты чего потащился за мной и этой рыжей куницей? Рон показал Малфою кулак. Поттер засмеялся. — А в морду? — Ну, тебе, значит, можно обзывать меня хорьком? — ответил Малфой и бровью не повёл. — Так вот, возвращаясь к Гермионе, — добродушно пояснил Поттер, вызывая солидарное хмыканье. — Мне лично скучно постоянно писать отчёты, составлять протоколы допросов и мозговать над висяками десятилетней давности. Я люблю полевую практику — особенно когда есть возможность почесать кулаки, а ближайших матчей по квиддичу не предвидится. — Он отхлебнул пива. — А она… После войны многое изменилось, мы сами изменились. Гермиона ведь тоже на полевой практике — только куда опаснее, чем спасение фейри и попытки убежать от разгневанных саламандр. — Вот я и говорю, что она ку-ку, — продолжал настаивать Уизли. Малфой пока молчал и слушал, полностью включив слизеринца. — Рон, ты же знаешь, всем после войны было непросто, — попытался урезонить друга Гарри. Вечно правильный герой с гипертрофированным набором моральных ценностей. Наверное, таким же был Джеймс Поттер — безоговорочно веривший друзьям и поплатившийся за это жизнью. Поттер-младший очень им гордился. О том, каким был его собственный отец, Малфой предпочёл в этот вечер не задумываться. Уизли меж тем продолжал, не обращая внимания на вялые замечания. Он вообще редко кого слушал, кроме себя. И ещё, пожалуй, Грейнджер — но это было давно. — Мне будешь рассказывать? У меня семья разваливалась на части! Фред умер, мама всё время плакала, отец сильно сдал, даже подумывал уволиться из Министерства. Чарли сбежал к своим драконам. Перси… тот всегда был тёмным фестралом. Джинни собиралась замуж. Остались мы с Джорджем. Я бросил учёбу в Аврорате и отправился помогать ему во «Вредилках». И не надо на меня так смотреть — без семьи я никто! Я и так никто: рыжий недоучка, вечно таскавшийся повсюду за спасителем всей Британии, который и Хогвартс-то закончил только потому, что его чересчур умная подруга всегда ему помогала. Я знаю, что поступил тогда в лесу с вами как последняя сволочь, что бросил в самый неподходящий момент — хотя были ли там подходящие моменты? — и ушёл. Но… Мне, понимаете, с детства внушали, на примере показывали: Уизли держатся вместе. И тут вдруг Уизли не стало. Остались разбитые и убитые горем рыжие бедняки, которые просто потерялись. Кто-то должен был взять на себя роль главы семьи. И, может, я пьяный, и вы мне морду набьёте, и будете правы, — но у вас никогда не было настоящей семьи. Гарри вырос со своими чокнутыми родственниками. У тебя, Малфой, был долг, контракт, обязанности без прав и прочая ерунда. Вам не понять, что такое дом, — потому вы, чуть пепел от сгоревшего Хогвартса развеялся, умчались кто куда. Кто женился и стал строить дом — как Гарри. Кто во Францию, где тоже чуть не женился, как ты, Малфой. Но все так или иначе спешили — не знаю, свить гнездо, что ли. Малфою порядком надоело слушать эту пьяную исповедь, и он перебил приятеля: — Но не Грейнджер. — Нет, конечно. Какая из неё мать, ты представляешь? У меня на уме была семья, у неё — продвижение законов в Министерстве. У меня — дети, у неё — сорок пять страниц обжалования очередного декрета против разумных рас. У меня — квиддич, у неё — древние языки. Ты ещё удивляешься, почему вас вечно в пару с ней ставят, когда у нас международные учения. Пока мы с Гарри семьи создавали, вы с ней что там? Учили греческий и арабский, занимались фехтованием и стрельбой из пистолета, шли вверх по карьерной лестнице и меняли род деятельности. Малфой почесал переносицу: и во всём-то Рыжий Куница был прав — что абсолютно не означало, что Грейнджер стала меньше раздражать или что Малфой понял причины её невыносимого поведения. Он, в отличие от Уизли, никогда не питал тяги к властным женщинам. — А как она оказалась в Аврорате? — задал Малфой давно мучивший его вопрос. — Она ж, вроде как, собиралась стать следующим министром магии. Рон отвлёкся на пробегавшую мимо официантку и стал беззастенчиво строить ей глазки под грозный шёпот Поттера, вновь включившегося в роль общественной совести. — Эй, Уизли, тебе Браун мозги набекрень вывернет, если сейчас же не прекратишь. Миль пардон, мадемуазель, мой друг слегка не в себе, — лучезарно улыбнувшись, добавил Малфой. И пока очаровательная брюнетка раздумывала, как бы невзначай записать свой номер на салфетке этому манерному джентльмену с французским акцентом, заказал у неё ещё пива. Уизли вернулся в реальность и хохотнул, поворачиваясь к приятелям: — Вот тебе и ответ, почему вас в пару ставят: французский, греческий, латынь, арабский, — что там ещё? — Хеттский, немецкий и гаэльский, — машинально ответил Малфой. — Так что там с Министерством? — Да кто её знает, — пожал плечами Уизли, делая большой глоток из бокала. — Все мы искали выход из той реальности, в которой оказались, и каждый мечтал что-то кому-то доказать. Я учился новым магическим трюкам, чтобы развлекать детей, которые продолжали приходить в магазин «Вредилок». Он же был разрушен почти до основания твоими бывшими дружками, а что не добили они — разворовали остальные. Джордж закрывался в подсобке и пил Сон-без-Сновидений, а я сначала пытался его отобрать, а после — присоединился к брату. Все мы от него зависели, мне кажется. Как люди, что сходят с ума у Зеркала Еиналеж или влюбляются в портреты умерших волшебников. Мы видел и прекрасные сны — кто прошлое, кто близких, кто будущее, которое никогда не сбудется, — и всё увеличивали и увеличивали дозу. Я метался между Лавандой и Гермионой как ненормальный. Бывало, пьяный вваливался к Мионе в квартиру, плакался в жилетку и засыпал у неё на диване. А она… просто была рядом. Моя мать, знаешь, с самого нашего подросткового возраста нас сватала, свадьбу планировала — как-то это само собой разумелось. Да ты и сам чуть не влетел на брачный контракт, что я тебе рассказываю. Гермиона была как… как пятое колесо. Хотя и лучше меня знала, что оно — обычно у магглов — запасное. Я же всё не мог понять, как жить дальше, пока они обе — и Гермиона, и Лав — мне мозги не вправили. Каждая по-своему. И я наконец определился. — Ты, по-моему, ещё во время Битвы за Хогвартс определился, — вставил свои два кната доселе молчавший Гарри. — Вон как ты наперекор Грейбеку бросился Лаванду защищать, а вместо благодарности получил от неё в лоб. Дескать, ей не нужны рыцари в сияющих доспехах и защитники в мантии Гриффиндора — тоже. Но она молодец, твоя жена, всем нам мозги чуток подправила. Вон Малфою — до сих пор. Драко показал Поттеру неприличный жест, но суть оставалась прежней: Лаванда Браун-Уизли была его целителем уже многие годы и отлично справлялась там, где потерпели неудачу другие. — И всё же? Раз уж у нас вечер сплетен, — продолжал настаивать Малфой. — Да не знаю я, — развёл руками Уизли. — Мне кажется, ей стало скучно в Министерстве. Одни и те же рожи каждый день, одни и те же провалы, — надоело. Либо же она продолжала что-то кому-то доказывать. Спроси у Лаванды, она тебе разложит причины и следствие. Чего ты ко мне пристал? — Ты вроде как был с ней в отношениях. — То-то и оно, что «вроде как». Рон и Малфой продолжали словесную перепалку, а Гарри задумчиво сдул пену с пива и уставился в бокал. Гермиона действительно от всех отдалилась после войны. Даже от него и Джинни. Она бралась за самые сложные задачи, рискуя жизнью по десять раз за неделю, и когда он сам — и это импровизированное трио из Хорька, Куницы и Героя — шёл пить в паб, она мчалась за границу помогать коллегам бороться со злом. Её уважали и боялись в Аврорате, и Муди частенько выдавал ей премию и выговор в одном флаконе. Казалось, она давно не ценит собственную жизнь, но Гарри отчаялся понять почему. Она по-прежнему была его лучшей подругой, и он не хотел лезть ей в душу, пока она сама не расскажет. А она не расскажет — это Поттер тоже знал. Ему нравилось с ней работать: так она хотя бы всегда была под присмотром. Не то чтобы он ей когда-нибудь в этом признается. Но Гарри привык беречь своих. А своих осталось слишком мало… — Ладно, банда, скоро футбол начинается, а нас что-то совсем не в ту сторону унесло, — допив пиво, заявил Уизли. Но друзья его не слышали — каждый задумался о своём. Проходили годы, появлялись на свет дети, они шли вперёд, но вот так — брошенная невзначай фраза, случайное воспоминание — и прошлое вставало перед глазами, осуждающе смотрело на них, и хотелось попросить прощения. Только не было больше тех, перед кем им хотелось бы раскаяться. Как знать, от чего именно пряталась Грейнджер и стоило ли лезть ей в душу. Малфой вроде как и понимал отчасти пьяные речи Уизли, но это вовсе не значило, что ему хотелось меньше её заавадить. В иные дни она была для него как заноза в боку — а то и в той части тела, которая чуть правее и пониже. Но, стоило признать, без её помощи у них было бы куда больше нераскрытых дел и непойманных преступников. Не зря, наверное, даже крестный считал её умной — хоть и невыносимой выскочкой. Малфой не хотел думать о прошлом. Он хотел смотреть футбол и пить пиво.