Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

«Would anyone want me

If they knew what was inside my head?

Would anyone see me

For the person that I really am?» ©

Citizen Soldier — Would Anyone Care

«Плохо, когда человеку не на кого положиться, кроме себя, но когда и на себя нельзя — всё, пиши пропало.»

Макс Фрай «Ключ из жёлтого металла»

Стакан сидра в тонких бледных пальцах, разучившихся дрожать. Джаз заполняет тишину кухни. Лёгкий дождевой туман затемняет окна, успокаивая натянутые нервы. Один из тех трудных дней — для старшего аврора Грейнджер. Ей едва исполнилось тридцать — женщине с длинными вьющимися волосами, которые наконец удалось приручить, и глазами цвета виски. Она была в хорошей форме: бесконечные тренировки и йога давали о себе знать, и хотя плечи согнулись от усталости, измождённой она себя больше не чувствовала. Не такой, как прежде. Она прожила много-много жизней с тех пор, как стала собой, и большинство из них были весьма запоминающимися. Некоторые — вовсе из ряда вон, какие-то — просто жалкими. Но она ни разу не пожалела о решении присоединиться к Аврорату. Ни секунды. Даже когда дело дошло до осознания того, какую страшную вещь она совершила, в сердце не было сожаления. Даже сейчас, когда она налила себе ещё сидра. Это был её способ справляться с болью. И отпускать. Дождь снаружи усилился. Теперь он безжалостно барабанил по оконным стёклам, и единственным звуком, который она ещё могла расслышать из гостиной, была тихая музыка — та, что она слушала всякий раз, когда требовалось сбежать от проблем. Тот самый альбом, полюбившийся в дохогвартские годы, во время бесконечных путешествий с родителями. Джазовые песни всегда приносили с собой хорошие воспоминания. И этим вечером они сделали своё дело — притупили тяжкие мысли, сделали их почти сносными. Конечно, все её прошлые военные решения так или иначе были связаны с родителями. Но винить их за то, что всё вышло как вышло, она не могла. Не совсем. Она знала: они любили её — несмотря на всё, через что им пришлось пройти по её вине. Им удалось выбраться живыми после её последней выходки на тропе войны, так что, конечно, они уж точно не виноваты, что дела у неё пошли наперекосяк после той треклятой победы. Никто из друзей Гермионы не знал истинной причины её отказа от родителей, и вдаваться в подробности в ближайшее время она не собиралась. Это было её чистилище. Только её. И вот она стояла здесь — наливала новую порцию сидра на кубики льда и топила в нём свои печали. Сделала глоток, позволила жидкости стечь по горлу, пока мысли блуждали где-то очень далеко. Впервые она выпила с намерением напиться в одиночестве сразу после того, как решила присоединиться к Аврорату, — и прежний образ жизни пошёл к черту. Когда же вечно правильная Гермиона Грейнджер так сильно изменилась? Когда её жизнь превратилась в такое дерьмовое шоу, что она скорее утонет в выпивке, чем столкнётся со всеми бесконечными проблемами лицом к лицу? Она потёрла ноющие виски. Может быть, пришло время поговорить с кем-то. Хотя бы попытаться высказать мысли вслух. Потянулась к телефону. Набрала номер, помедлила — и повесила трубку. Сейчас Гарри точно не нужно присутствовать на её празднике самоедства. В конце концов, именно он предложил ей эту чёртову группу поддержки несколько месяцев назад. Гермиона всё ещё чувствовала, как в венах бушуют отголоски былого раздражения. Она была просто вне себя от злости на Гарри, когда столкнулась на той встрече сочувствующих и поддерживающих с некоторыми людьми из собственного прошлого, которых желала бы видеть в самую последнюю очередь. Лучший друг всего лишь пытался помочь ей справиться с грузом проблем, дать совет. Он действительно понятия не имел, кого ещё из страдающих посттравматическим расстройством принесло в ту группу именно в тот вечер. Гермиона снова вздохнула и отвернулась. За окном не было ничего нового — тёмно-зелёное море деревьев, уличные фонари, пролетающие мимо машины. Она не знала, почему эта совершенно неожиданная встреча с Драко, трижды проклятым Малфоем, так её взбесила. Да, они столкнулись во время одной из встреч группы поддержки. Больше двух месяцев Грейнджер посещала их регулярно — каждую среду и пятницу, как примерная школьница, какой была в прошлой жизни. И тот факт, что у неё набралось больше психических расстройств, чем у всей компании ветеранов, вместе взятых, вовсе её не расстраивал. Она не искала их сочувствия или понимания. Это было для слабых и безнадёжных, а она себя таковой не считала, да будет вам известно. Так что же она забыла здесь в пятницу вечером? Вопрос не давал покоя. Она могла бы поклясться, что давным-давно перестала заниматься рефлексией. Однако в последнее время Грейнджер просто изнемогала от раздражающего желания поговорить с кем-нибудь. Хоть с кем-то. Ей до чёртиков надоело всё время чувствовать себя одинокой, без кого-то рядом — кому можно было бы довериться, рассказать. Она хотела снова научиться произносить свои чувства вслух. Даже если и знала, что вряд ли кто-то поймёт по-настоящему. Нет, лучше так, чем сидеть в своей квартире и плакать над пустыми бутылками. Именно это раздражающее чувство заставляло заговаривать с незнакомыми людьми в метро или поезде, а не искать поддержки у близких друзей. Именно оно заставляло её встречаться с парнями, которых она едва знала, — даже несмотря на то, что сама идея свиданий на одну ночь когда-то была для неё чем-то из ряда вон. И именно это глупое желание — рассказать людям о своём самом сокровенном, самом тёмном секрете — заставляло её открываться незнакомцам, каким бы жутким или странным это ни казалось. Вот почему она присоединилась к группе поддержки: чтобы слушать истории людей — таких разных, но так похожих на неё, — и, может быть, просто может быть, попробовать и осмелиться открыться им однажды. Она могла бы выдумать историю своей жизни — действующий офицер разведки, которому, по правде говоря, и в голову не могло прийти оказаться здесь. Могла бы рассказать им тысячу историй об Иране, Ираке и Афганистане. О потере друзей и коллег в бою, о потере собственного рассудка и счастья по возвращении домой. О том, как была вынуждена прятаться за маской. О желании забыть своё настоящее «я» — или сделать вид, что забыла, и так до самой смерти. Им не нужны были её рассказы, потому что они были такими же, как она: такими же обеспокоенными собственной болью, стыдящимися своих шрамов, тонущими в кошмарах. Как они могли помочь, когда сами страдали? Она не нуждалась ни в чьей помощи, но эти встречи делали её менее одинокой, а жизненный путь — менее дерьмовым. Потому что они были честными. Грубыми. И это было именно то, чего ей не хватало больше всего на свете. Просто посидеть с кем-то, чья история похожа на её. Поговорить с кем-нибудь о жизни, смерти, войне, утрате, дружбе, одиночестве… просто с кем-то. Пока не появился Малфой. Этот его чёрный костюм-тройка, который стоил больше годового бюджета Шотландии, весь его вид, отполированный до невозможности, бумажный стаканчик кофе в длинных пальцах с идеальным маникюром. Грейнджер хотела ему врезать. Изо всех сил въехала бы кулаком прямо в самодовольную ухмылку. Его взгляд — взгляд искреннего понимания — перевернул ей душу вверх дном. Будто заклятие наложили: она не могла двигаться, не могла говорить. Все эмоции, которые она так хорошо подавляла, грозили вырваться наружу в одночасье. Он прожигал её взглядом, словно пытался рассмотреть в груди сердце — то, что, вероятно, где-то там ещё билось. Медленно потягивал кофе и внимательно слушал истории каждого из присутствующих. Интенсивность его внимания нервировала её. Она хотела убежать, но застыла на месте — не в силах сдвинуться, не в силах отвернуться, даже если бы попыталась. Он раздражал её бо́льшую часть времени. Она ненавидела работать с ним в Аврорате и не могла понять, что именно в нём её так нервировало. И теперь он был здесь — разрушал её тихую гавань среди хаоса. Она схватила сумку и поспешила вон из комнаты. Не знала, куда идёт и что собирается делать. Но сердце болезненно стучало в ушах, пока она неслась прочь, словно могла убежать от самой себя. Она была уже почти у выходной двери, когда он появился рядом — будто аппарировал, наплевав на Статут секретности. — Грейнджер, подожди! — крикнул он вдогонку, заставив её замереть на месте и раздражённо обернуться. Он выглядел бледным и болезненным в тусклом свете коридора, и она задавалась вопросом, что вызвало эту внезапную перемену. Казалось, он колебался мгновение, прежде чем заговорить снова. — Вот. Тебе не помешает что-нибудь тёплое. Доброй ночи. Её глаза расширились, когда она машинально приняла бумажный стаканчик с кофе из его протянутой ладони. Она ничего не ответила, но неприкрытое понимание в его глазах преследовало её мысли всю ту ночь. Сегодня был вечер собрания группы поддержки, но Грейнджер не нашла ничего лучше, чем погрязнуть в жалости к себе, джазе и сидре. На мгновение она даже подумала: неужели этот белобрысый говнюк посмеет снова туда явиться?