Запретный плод сладок

В раздумьях Шаст и не заметил, как наконец добрался до места назначения. По дороге он с лукавой улыбкой вспоминал, какие прекрасные, последние сутки перед предстоящей "каторгой" провёл со своим попутчиком. В Москве они вышли вместе, и тот оказался какой-то немаловажной шишкой в городе, то ли блогер, то ли кто он там ещё. Его узнавали люди, они поехали к нему на авто с очень вежливым и услужливым водителем (Шаст так и не понял, было ли это просто такси бизнес-класса или личный водитель). Да и то место, куда они приехали, обычным среднестатистическим жильём москвича не назовёшь: это была квартира в одной из жилых башен знаменитой Москва-сити. Квартира была огромная, красиво и дорого обставленная, с двумя душевыми, двумя спальнями и огромной гостиной с двумя диванами и внушительной плазмой посреди той. Они знатно натрахались ещё по дороге сюда, так что у себя дома Дима предложил просто как следует отдохнуть: так, как парень не может себе позволить. Они играли в приставку, выпивали, курили, заказывали еду раз пять (Антон сбился со счёта) друг за другом. Парень даже подумал было остаться в этом райском месте и ничего не говорить родителям, но препятствием этому были как минимум две вещи: в Соборе у родных были знакомые, которые, не приедь Антон в назначенный день, тотчас забили бы тревогу и позвонили бы им узнать, куда же подевался нерадивый воспитанник; во-вторых, сам Дима явно не разделял его восторга от мысли остаться на подольше, чем запланированные сутки до пересадки, потому что задавал вопросы по типу "а тебе не пора на самолёт?" и часто смотрел на часы. В остальном, ему вроде бы даже нравилось проводить с ним время, а может быть понравилось просто трахаться, а предложить вместе потусить пришлось чисто из вежливости. Хотя Антон не был бы обижен, если бы предложение о дальнейшем совместном времяпровождении так и не поступило, в конце концов он же сам обозначил границы их коротких взаимоотношений, ещё тогда, в вагоне-ресторане. Но Дима всё-таки предложил, поэтому теперь Антон здесь и, как говорится, что есть, то есть. Но когда до отъезда в аэропорт Шасту оставалась пара часов, они решили последний раз хорошенько трахнуться "на дорожку", и к тому моменту, когда пора было собираться, у парня просто тряслись ноги. Но уже надо. Время поджимало. Даже не отвлекаясь на то, чтобы одеться, Антон решил сначала собраться, а потом уже позаботиться о том, чтобы одеть свою голую задницу. Дима наблюдал за сим действом с толикой насмешки, подшучивая над парнем, пока тот сосредоточенно (или, если говорить правдиво, пытаясь сосредоточиться) раскладывал по местам те вещи, которые доставал у Димы. И когда пришло время прощаться, парни просто пожали друг другу руки, коварно улыбаясь, и Дима вдруг спросил: — А тебе не кажется, что ты что-то забыл? Антон с абсолютно тупым выражением лица похлопал себя по карманам джинсовки и брюк, отмечая, что вроде бы ничего не забыл, да и все выложенные из сумок вещи он точно вернул обратно. — Да вроде всё взял. — Всё, да не всё. Ты забыл взять мой номер телефона. Антон расплылся в улыбке и театрально хлопнул себя по лбу. — Ох, простите великодушно. Когда вернусь к себе в деревню под Воронежем и захочу хорошенько трахнуться, обязательно тебе наберу, вдруг ты захочешь ко мне в Хуево-Кукуево. — Не "хорошенько трахнуться", а "культурно провести время", ты же всё-таки на перевоспитание в Собор едешь, Тоша. — Ой, я тебя умоляю! Парни от души посмеялись, и Шаст всё же записал Димин номер. Он сомневался, что когда-нибудь позвонит ему, потому что секс, естественно, был невообразимо хорош, возможно даже несравним с тем, что у него до этого было с обдолбанными и бухими парнями-торчками с его деревни и других ближайших, но Антон не имел свойства привязываться к кому-либо, поддерживать связь, совершать сопливые звонки ради звонков, Дима объективно в его деревню никогда не поедет, а Антон скорее всего никогда больше не окажется в Москве. Поэтому номер-то он взял, но заранее с полной уверенностью, что он ему не пригодится. Но удалять сразу всё равно почему-то жалко. Перелёт дался ему довольно тяжело, во-первых потому, что для него это было впервые, из-за чего во время взлёта и приземления он словил настоящую панику, чем вызвал насмешки у людей, сидящих по обе стороны от него, так как его место было посередине. А во-вторых, так как он сидел посередине, он весь полёт мешал мужчине, сидящему у окна, потому что всё время норовил посмотреть, где они летят и как там красиво. В конце концов мужчина дошёл до точки кипения и просто закрыл окно, на что Антон отреагировал весьма возмущённо, но конфликт провоцировать не хотел, поэтому снизил тон и смущённо сказал: — Извините, я просто впервые лечу на самолёте, и мне интересно, что там. — Там небо, парень. И если ты летишь впервые, мог бы и место у окна себе взять. Антон хотел было сразу выпалить, что место за него взяли родители, совершенно не заботясь о том, у окна оно или нет, но остановился, понимая, что итак уже выглядит в глазах мужчины как дитё малое: шпала такая, а на самолёте летит впервые, и тут ещё билеты за него родители взяли. Об этом мужчине знать явно не стоит. — У окна уже не было, когда я билеты брал. — буркнул он себе под нос и опустил голову, смотря себе в колени, понимая, что посмотреть в окно ему уже никто не даст, а больше смотреть особо и не на что. — Ну хочешь мы просто поменяемся местами? Я уже столько раз в жизни летал, что для меня это как на автобусе проехаться. А для тебя вон, событие. — Правда? А тут так можно? — А че нельзя-то? Можно, пока приземляться не начали. Они уже синхронно отстегнули ремни, чтобы осуществить задуманное, но тут сработал короткий сигнал о выходе на связь пилота. — Уважаемые пассажиры, самолёт готов к приземлению. Пожалуйста, вернитесь на свои места, пристегните ремни, поднимите столики и оставайтесь на своих местах до окончания посадки. Антон разочарованно вздохнул и застегнул ремень обратно. — Ну извини, парень. В следующий раз бери место у окна. — Ну, может, хотя бы шторку поднимете? Я обещаю сильно не мешать. — Ладно, ладно. Только не верти передо мной головой. Антону подняли шторку и сильно не вертеть головой у него не вышло. Мужчина рядом с ним явно порадовался, когда они наконец совершили посадку, и парень встал в очередь на выход из самолёта. *** К вечеру жара спала, и теперь мягкий тёплый ветер обдувал взмокшее лицо, принося с собой самые разнообразные запахи. Рим пах душистыми фиалками, розами, левкоем и жасмином. А со стороны Собора уже доносился запах благовоний, воздух был пропитан мягким ароматом ладана и горячего воска. Антон поражённо замер. Перед ним, как на ладони, развернулся Собор. Огромный купол, кажется, упирался в небо, высокие мраморные колонны поддерживали огромный белый свод. По обеим сторонам улицы зажглись фонарные столбики, похожие на небольшие маяки, а между ними стояли горшки с деревьями и пышными цветущими кустарниками. Что бы Шаст не думал об этой своей поездке, в данный конкретный момент красота этого места поразила его, и он позволил себе встать посреди аллеи, ведущей ко входу в Собор, чтобы насладиться всем этим. — Mi scusi, giovanotto, viene a trovarci così tardi? /Прошу прощения, молодой человек, это вы к Нам так поздно?/ — I'm sorry, but I'm still very bad at Italian.  /Простите, но я пока очень плох в итальянском/ Чёрт, я и в английском-то не очень... Эмм... — Всйо.. вс... Всё нормально. Я-я говорю по-русски. — русский акцент мужчины был сильно ломаным, но такое чувство, что он такой не из-за того, что не родной, а из-за того, что тот просто привык общаться на неродном языке и использовал его чаще своего. А ещё это означало, что... — Так мне, получается, к Вам. Я воспитанник из России, меня именно к Вам на три месяца сюда отправили. — О, замечательно. Я тебя ждал. Пойдём в твою комнату. Антон покатил за собой чемодан слишком громко для этого места, которое буквально источало собой умиротворение и покой. Чтобы хоть как-то сгладить этот резкий неестественный звук, парень решил, что хорошей идеей будет продолжить разговор. — А Вы, получается, мой... Игумен? Или как это называется? Мужчина странно усмехнулся, мотнул головой, как будто негласно про себя говоря, мол "какой же он ещё зелёный". Он открыл дверь основного входа, пропуская парня вперёд, и чуть обогнал его, задавая направление. — Давай сразу пройдёмся по местным базовым правилам и обычаям. Игумен — это слишком официальное обращение для повседневного общения, ты можешь звать меня Отец, зовут меня, кстати, Арсений, а вне моего присутствия, в разговоре с другими людьми, лучше называть меня Направляющим, что-то вроде "Направляющий Арсений дал мне сегодня такое-то задание". Это правило хорошего тона, так же, как в России неприлично говорить о человеке при нём самом в третьем лице, а не при нём — можно. — То есть Отец Арсений — это личное обращение, а Направляющий Арсений —это обращение в третьем лице? А меня, кстати, зовут Антон. — Замечательно, Антон. Ты быстро учишься. Твои три месяца здесь должны пройти продуктивно. — Антон коротко вздохнул. — Итак, далее. Подъём каждый день в шесть утра, утренняя молитва в общем зале, по будням приём Прихожан в главном молитвенном зале и помощь им в их прошениях и просьбах Господу нашему. Если что, Я буду помогать тебе в этом. По выходным занятия. Правда, в твоём случае это будут индивидуальные занятия, потому что сейчас не сезон, из воспитанников ты пока один. — И заниматься со мной индивидуально будете Вы? — Чаще всего да, но иногда будут и другие пасторы. Они будут говорить с тобой по-итальянски, и если тебе будет так спокойнее, я буду рядом, чтобы перевести непонятные тебе слова или фразы. — О да, папочка, с тобой будет спокойнее. После этой фразы повисла гнетущая, вязкая, ощутимая тишина. Несмотря на полутьму помещения перед той самой комнатой Антона, к которой они пришли, парень мог видеть глубокие недовольные глаза напротив. Он пока не мог увидеть их цвет, и возникло странное желание приблизиться настолько, насколько это возможно, чтобы рассмотреть его прямо сейчас, но Шаст переборол этот странный эмоциональный порыв, дабы не усугублять. Он вдруг понял, что переборщил и опередил события по своему плану обольщения воспитателя, и ему захотелось или тут же развернуться и уехать, или спрятаться в своей комнате, надеясь, что к утру Отец об этом забудет, или просто провалиться сквозь землю, в конце концов. — Если и по этому поводу нужно проговорить правило, то вот оно. На Ты обращаться могу только Я к тебе, как к своему воспитаннику, и Я для тебя исключительно Отец, а никакой не... — он мотнул головой и шумно выдохнул. — даже не хочу повторять, как ты меня назвал. — Извините... — Антон коротко покашлял, заполняя неловкость, что у него плохо получалось. — Отец. — Так-то лучше. Воспитание будет полным ходом, есть над чем работать. А сейчас иди спать. — Вы не покажете мне, что и как в моей комнате? — Разберёшься, там ничего сложного. Комната, уборная, иконостас для вечерней молитвы. Вечером молишься один, утром молимся все вместе. Утренняя молитва в 6:30 утра, подъём в шесть. Ризница* левее по коридору, найдёшь себе облачение по размеру. Надеюсь, ты ознакомился перед приездом, что как выглядит и что в каком порядке надевать. Потому что если нет, разбираться придётся самому, я не смогу наблюдать и помогать тебе одеваться. — Потому что не хотите или потому что Вам нельзя? — Я не знаю, во что ты пытаешься тут играть, но это отвратительно, противоестественно и безобразно. Завтра в 6:30 утра на общей молитве. Староста прихода* разбудит тебя в шесть. — Хорошо, спасибо... Спокойной ночи, Отец Арсений. — Снова не так, Антон. Спокойной ночи желают умершему. Мы с тобой, слава Господу, живы и здоровы, поэтому должны желать друг другу доброй ночи. Антон хмыкнул, пробурчал что-то похожее на то самое "доброй ночи", что вряд ли в полной мере донеслось до мужчины, и скрылся за дверью своей комнаты. Она была обставлена зажжёнными свечами в золотых подсвечниках, где-то в воздухе витал еле уловимый, но различимый запах благовоний, и Антон понял, что рядом с Арсением он тоже чувствовал запах, но другой, особенный. Какой-то запах был везде: за пределами Собора, у входа, по пути в его комнату и в его собственной комнате, и все запахи были разными, но ни один не был похож на запах Отца Арсения. Резкая реакция и твёрдое замечание о том, как его называть, так отпечатались в сознании парня, что теперь он даже в своих мыслях называл его только так, словно мужчина может и мысли прочитать, и обязательно при этом указать на то, что мыслит он тоже неправильно. Хотя Шаст даже не удивился, если бы такое произошло. В его комнате была одноместная кровать с новым, идеально выглаженным и чистым белым постельным бельём, куда он тут же захотел "плюхнуться", как сделал бы это у себя дома после всего пережитого путешествия, но странная магия этого места будто внутренне вещала ему, что сначала нужно разложить необходимые вещи по местам, раздеться, умыться, одеться в специальную белую пижаму (спать в одних трусах у послушников также не предусмотрено), попытаться прочесть у стены с иконами, которую Отец именовал иконостасом, вечернюю молитву (хотя Антон толком и не знал, о чём послушнику нужно молиться вечером, а Арсения он слишком сильно выбесил под конец разговора, так что тот всё равно не захотел бы отвечать на вопросы), и только потом лечь в чистую, прохладную постель и полностью расслабиться. Правда после этого, по закону подлости, он понял, что забыл потушить свечи, прямо как забывал выключить свет дома, когда ложился, и чтобы в первую же свою ночь пребывания здесь не устроить в Соборе пожар, ему пришлось встать и потушить огонь. Только теперь, во второй раз, что было уже не в той же степени приятно, он смог лечь и закрыть глаза как минимум на восемь часов до завтрашнего утра.