Du wirst mich nicht mehr verlieren

      Раньше Мариус и подумать не мог, что начнёт считать собственные вздохи. Что минуты на грязном полу превратятся во что-то такое медленное и токсичное, готовое свести с ума. Какая тварь прыгнула на лобовое вертушки, пробивая толстенное стекло с одного удара? Он ведь должен был прикрывать своих коллег с воздуха, а что в итоге? За ним вынуждены идти через толпы мутантов, рискуя собой.        Не хорошо.       Он не помнит ничего с того момента как в здание врываются трое и Тачанка ощутимо хлопает его пару раз по плечу, приводя в себя на какое-то время. Он что-то говорит с усмешкой. Кажется пытается отшутиться даже в такой дерьмовой ситуации. А дальше всё заполняет разъедающая боль в бедре. Штаны в крови, из нижней части желета торчит какая-то арматура, а через секунду понимает что это шип. Шершавый как наждачка, крепкий, посаженный глубоко под кожу. Не помнит как его тело грузили. Не помнит кто с ним был. Не помнит куда его везли, сколько времени было на треснутом стекле наручных часов какого-то оператора, что так кстати расшатал его. Не помнит что вообще произошло.       Мозг цепляется памятью за мгновение, где пальцы в белых медицинских перчатках быстро стягивают бинтами только что заштопанную рану. Док встревоженно выпытывает из него хоть какие-то слова о самочувствии. Нет времени на анализы, нет времени на передышку, нет времени для здравой оценки своего состояния. Из всех операторов Радуги, кто был в Мексике здесь и сейчас, он был единственным лётчиком, может поэтому отдал себя всего без остатка.       На следующие сутки новая миссия. А потом ещё одна. А потом пустота.       Он в ужасе пытался сказать что его кажется заразили. Чёрный густой туман, подобный липким чернилам, заполнил всё его сознание. Он сочился отовсюду, быстро полз по его рукам и ногам, зарываясь под кожу, с кровотоком разносился по телу. Егер не был слабым, но всё это время, в мерзких потёмках, он ощущал животный страх и беспомощность. Ему будто выдавили глаза и через отверстия глазниц чайной ложкой повыкалупывали мозги, а на их место залили соплеподобное жгучее нечто. Оно жило заместо Егера, пыталось размышлять, питалось его плотью, росло. И всё это время Егер был рядом. Не в себе, но он явно был в непонятках что это такое. Ватные руки больше его не слушались, ноги стали подобием трухлявой древесины — не гнулись и вот-вот готовы были сломаться чётко в области соединения суставов. Голова и туловище вовсе жили отдельно. Он чувствует холодный пол, две стены. Он зажат в угол.       Желудок становится чём-то бездонным, запускает физиологические процессы, но его не чем наполнить. А ему и не хочется есть — там литрами пенится такая же жижа. Она сливается туда с таким напором, что аж в ушах бурлит. Или это всё черепно-мозговая так отдаёт? Егеру почему то безразлично, что могло стать причиной такой реакции организма. Вернее, его остатков. Его переполняло лишь отвращение от всего что с ним творилось. И немного жажда.        Ладно, пить ему хотелось чуть больше, нежели докричаться хоть до одной живой души и слёзно умолять об автоматной очереди в голову, прямо между глаз. Может быть тогда это нескончаемое бульканье закончится.        В бронхах скопилась горькая кровавая мокрота, доставляя немалый дискомфорт. Однако, несмотря на всю плачевность его положения, теперь боли не было. Это напрягало втройне. Боль — естественная защитная реакция тела на стресс для человека в целом. Нет боли — нет жизни обеспечивающей реакции. Это очень плохо.       Он начинал отсчёт про себя, но на двадцать шестой раз, примерно на четыре тысячи сто двадцать второй секунде, сдался — он теряется во времени. Вокруг кромешная тьма, невозможно понять наступил рассвет или ночь ещё в самом разгаре.       В один момент он улавливает вибрацию. Как будто кто-то звонил на телефон, который был на беззвучном режиме. Было что-то в этой вибрации не однородное, разнокалиберное, с разницей в тональности. Даже стрёмное журчание отошло на задний план. Сквозь тяжесть он силится понять что это. А потом его кроет в захлеб и теперь уже точно не от мазе-подобной слизи. Это был голос. Голос не обычного левого оператора или беззащитного гражданского. Это был голос Финки. Голос Леры Мельниковой.       Он чувствует бешенный тонус мышц во всём теле. Чувствует как челюсти смыкаются с такой силой, что желваки готовы вылезти наружу, прорвав кожу. Он хочет подать хоть какой-то знак. Паника растёт когда он разбирает голос Дока. Тот что-то громко говорит, но его речь невозможно разобрать.       Пора возвращать телу контроль.       Он чувствует как его пробирает особо острая мелкая-мелкая дрожь, как расходится горячими волнами жжение. Егер скручивается пополам, стоит волнам дойти до затылка. Он впервые за то время, что пробыл в темноте, чувствует как суставы скрипят, а в ушах начинает закипать то непонятное содержимое. Его бьёт по голове что-то тяжёлое, от чего кровь сворачивается. Или это не кровь…       Бурление уходит, выливается куда-то наружу из ушных раковин. Теперь он слышит весь гам вокруг. Слышит как надрывается Док, как что-то громко диктует Финка. Слышит Оливье, его голос самый чёткий. Спустя ещё пару мгновений, когда дурман улетучивается из черепной коробки, его подкидывает. Зрение приходит в рабочее состояние слишком медленно, но его начинает слепить даже тусклый свет желтоватых ламп. Его до коликов пугает собственный прорезавшийся хриплый крик.       Штрайрех в первый раз за всю жизнь рад такому шквалу режущей боли внутри себя.       Хочется вывернуться на изнанку, когда мерзкая липкость из всех его физиологических отверстий выплескивается чёрно-бурой слизью со сгустками и какими-то ошметками. Встать не получается пока из глотки не выходит большим объёмом жидкое содержимое, что было сравнимо по ощущениям с расплавленным стеклом. Обжигает.       Наконец-то голосовые связки поддаются потугам, а вот челюсти до сих пор невозможно разжать из-за бешеного спазма. — Аааа, Доооок — тянет болезненно Егер сквозь зубы, захлебываясь. Теперь он их видит. Видит всё помещение небольшого бокса. Видит бетонные стены, решётки, огромные титановые двери. Это не корпус Радуги, по крайней мере не головной точно — у них на базе внутри таких вот боксов имеется дополнительная жёлтая сетка на полу.       Гюстав стоит чуть дальше Финки и Лаяна. И Мариус на мгновение считает себя объектом повышенной опастности для своих знакомых и начинает машинально отползать дальше в угол. Отвратительная смесь страха и безвыходности. Беспомощности.       Егера поливают ледяной водой со шланга под большим напором, смывая всю мерзость, что на воздухе быстро присыхала ко всему поверхностям.       Лаян оказывается к нему слишком близко. Он без зазрения, со всей решительностью пропихивают пальцы в резиновой химической защите ко рту немца, с напором давит на челюсть второй рукой, пока не размыкает силки. Два пальца жмут на корень языка и вскоре происходит рвотный акт. Вот и вся та пена, от которой хотелось блевать изначально, выходит из желудочно-кишечного тракта. — Лаян, аккуратнее. Он только очнулся! — осекает Валерия своего напарника. Она понимает его действия, как и его резкость, но не может сдержаться от предупреждения. Сейчас они все находится в глухой неопределённости, ожидая всё что угодно с оружием на перевес. — Нужно чтобы вышло всё! — уверенно рявкает Лаян, не ослабляя хватки. Второй рукой он отпускает челюсть и давит Штрайхеру на живот, а тот лишь слабо впивается пальцами в его предплечье. Челюсть теперь фиксирует Финка, дабы исключить тот факт, что Мариус неосознанно мог откусить пальцы коллеги, как бывает при приступе эпилепсии.       Оливье ослабляет хват лишь когда пена перестаёт литься ручьём из чужой глотки. Он приберает руки, кладёт их на плечи Мариуса, заглядывает в мутные глаза и ждёт зрительный контакт. Встряхивает размякшего лётчика, когда тот секундно прикрывает веки.       Финка ещё немного льёт из шланга, смывает остатки чёрных разводов в слив неподалёку.       Егер смотрит шальными мокрыми глазами в строгие зелёные напротив. Он долго не может откашляться, а затем ловит что-то не такое едкое, укоризненное и настороженное во взгляде француза. Лаян уступает место медику.       Док выглядит менее воинственно, по сравнению с Валерией и Оливье. На нём белый медицинских халат, такой приевшийся его образу шлем с покотцаным респиратором, голубые медицинские перчатки, резиновые сапоги и старый синий комбинезон. Он без жилета, без разгрузки и оружия. Мариус рад его видеть и готов даже повилять хвостом как щенок, пусть его и нет. Его же нет, да? — Ты родился в рубашке, Мариус. — почти шепчет Док, попутно проверяя зрачки Егера маленьким карманным фанатиком на реакцию. А потом он подхватывает его лицо двумя руками, аккуратно похлопывает по бледным щекам, смазывая солёные дорожки. Видит, как трясет Штрайхера. — Как ты себя чувствуешь? Где болит?       Егер хочет указать на всего себя, но руки цепляются за бока подранной формы. Кода с него успели снять бронежилет с разгрузкой? — Es ist besser, …sofort zu …schießen — еле-как договаривает Мариус. Предложение просто застрелиться кажется ему самым явным, поэтому не удерживается от чёрного юмора — ему плохо верится в своё счастье. Он даже не замечает как переходит на родной язык. — По английски, пожалуйста, Мариус — просит Гюстав, убирая одну руку, чтобы достать из жёлтого кейса с красным крестом пробирки и ампулы. Его руки прогревают ледяную кожу даже через перчатки.       Сначало доктор набирает три пробирки крови для анализа и только после этого принимается за уколы. — Я говорю… Капец как… Хл.холодно — говорит лётчик, зажевывая каждое слово. Его с новой силой мучает жажда.       Медик проводит небольшие махинации со шприцами и жидкостями, вкалывает ему два препарата в плече и что-то совмещает в один шприц, а после медленно вводит в вену. Благо что вены вздутые и жгут использовать не пришлось, они даже не стали убегать от иглы при нажиме. — Теперь не будет. — с теплотой успокаивает Гюстав. Он берёт техника за запястье и начинает считать пульс. — Адреналин. — поясняет Гюстав персонально для Мариуса, видя смитение на лице коллеги. Он поднимает склянку с препаратом на уровень глаз немца.       Совсем скоро Мариус почувствовал как его сердце начинает биться сильнее, разгоняя кровь по венам с новой энергией. Лёгкие словно заново раскрывались, как у новорожденного ребёнка. Возможно, этот день можно будет посчитать его вторым днем рождением.        Если его, конечно не разберут по частям научники или он не скончается от всевозможных осложнений.       Он отмечает про себя, что даже сейчас его сознание было погружено в мрачные раздумья.       Чувство жажды обостряется — он облизывает влажные от воды губы, попутно ловя пару капель с мокрых волос.       Он понимает что всё это время его мысли были погружены в тоску. Тоску по дому, о его дяде, о их мастерской. Тоску о своей команде, с которой он уже попрощался раз сто, когда лежал покотцаный во мраке. Чувство остаточной тревоги осело куда-то вниз, балластом. В глубине зарождается жизненная необходимость увидеть коллег. Увидеть всех своих, убедится что они в порядке и им ничего не угрожает.       Ему до рези в глазах хочется увидеть Доминика. — Водички бы… — ощущая жуткую сухость между языком и твёрдым нëбом хрипит техник.       Док продолжает сосредоточено считать удары под пальцами. — Сначало нужно промыть желудок, — говорит медик и только потом отводит взгляд от пальцев, устанавливая прямой зрительный контакт. — Не думаю что твой вставший кишечник справится с белком внеземного происхождения.       Егер морщится при одной мысли сколько такой гадости скопилось внутри. И как он остался жив и почему не трансформировался? Что с ним? Сколько он тут вообще находится? Если его заразило, то почему его до сих пор не пристрелили?       Многие вопросы уходят на задний план, когда в поле зрения появляется сосуд с раствором марганцовки. Егера даже передёргивает. По старинке значит? Он терпеть не мог процедуры такого рода и по молился, чтобы дальше по списку не было колоноскопии.       Техник принимает бутыль с бледной фиолетовой жидкостью. Чем быстрее он очиститься, тем быстрее отсюда выйдет.

***

      Даже когда его хорошо прополоскало, он не спешил глотать залпом всю бутылку живительной влаги — знал, что может стошнить сново. Его колотит от холода и он спешит переодеться в сухие вещи что предоставил ему Финка, попутно уходя из помещения, что бы доставить образцы крови и слизи в лабораторию и за одно не смущать немца. Правда «спешит» слишком громко сказано для плохо соображающей головы и еле гнущихся пальцев — всё тело один большей спазм.       Гюставу приходится помогать Штрайхеру стаскивать рваные лахмотья былой формы, попутно натыкаясь на потертую перевязку, которую сам медик не успел обновить после операции по доставке доктора Макинтош. Если бы он только знал, что операция по извлечению космической капсулы была последней для лётчика, медик бы потребовал предоставить биопараметры Егера лично себе. Немедленно.       Кое-как Мариус надел широкие спортивные штаны, стараясь не тревожить потемневший бандаж на бедре, и очень широкую чёрную толстовку, Мариус морщится от ноющей боли под бинтами. А дальше будет обеззараживают душ, карантин, миллионы тестов на его мозговую активность, физические показатели и развёрнутый биохимический анализ крови.       Дрожь отпускает, только когда он оказывается в одиночном медицинском боксе. Его начинает рубить стоит ему лечь на койку, поэтому он пытается поговорить с Оливье, чему тот крайне удивлён. — Ты когда-нибудь пробовал …жареное пиво? — внезапно выдаёт Мариус, видя как Оливье закатывает глаза и прикрывает лицо под маской рукой. А вот Егеру кажется что это совсем незамысловатый вопрос. — Что? — замечая не без эмоциональный взгляд Дока, переспрашивает техник. — Пойду перекурю. — почти рычит Лаян. Не в духе? Да кто сейчас в хорошем настроении то.       Фламан быстро уходит, стоило ему убедится что всё в порядке, встречаясь взглядом с Гюставом. Тот кивает — его помощь больше не нужна. Егеру кажется, что секундно во взгляде медика становится чуть больше мягкости, а линия плеч CBRNновца становится чуть плавнее. Но, возможно, ему и правда так только кажется.       Егер не понимающе переводит не читаемый взгляд на оставшегося медика. Тот выглядел дико уставшим, может быть поэтому не выдерживает и тихо смеётся. Его плечи дрожат. В этот момент Мариус чувствует что-то тяжёлое в области горла, лёгкий дискомфорт. Ему хочется успокоить коллегу. — Ты даже когда был не в себе говорил про это своё «запечённое пиво». — Док щурится, перепроверяя подключённую капельницу. — Жареное. — расфокусировано поправляет техник. Он его не разу не пробывал, даже не понимал как его готовят, но было дико интересно. Он узнал о таком новшестве ещё до эпидемии, но так и не смог понять такого гастрономического «вау». — Будь по твоему. — сново издаёт тихую усмешку Гюстав. Он собирается уходить. — Если бы мне кто-нибудь сказал два месяца назад, что человека может спасти «Жареное пиво»… Ты даже в таком тяжёлом состоянии продолжал болтать… — он натужно вздыхает, почти болезненно хмурится. Видит что Егеру всё равно не понятно, но он и не надеется что-то чётко пояснить для коллеги. Егер сейчас слишком изнеможден, но он пробует. — Ты постоянно что-то говорил, это был признак что твоя мозговая деятельность ещё активна.       Это доходит не сразу и Мариусу даже кажется что ему послышалось. Мысли куда-то уплывают. Его клонит в сон. Он улавливает смысл слов Дока — он жив лишь благодаря привычки «поболтать». А говорили что от неё нужно избавиться.       Перед тем как сново отрубиться и наконец-то провалиться в успокаивающий сон, он задаёт все те вопросы что только приходили в голову о том что с ним и что будет дальше.       Ответы он находит у Дока.       «Тебя просто отравило вещество с чешуи» — сказал тогда Гюстав, видя как меняется в лице инженер.       «Всего-то?!» — не веря в слова медика ошарашено переспрашивает Егер, на что Катеб кивает и сново повторяет, что Мариус родился в рубашке. Всего-то чуть не начавшийся сепсис и отравление. Звучит даже как-то по божески, по сравнению с тем, какой конец его мог ждать. — Спасибо, Док. — произносит безголосо Егер на последок. Даже в его тугой голове состыковались факты почему он всё ещё здесь.       Он благодарит врача за то, что до последнего боролся за него. За то, что не оставил надежду. Что не пустил его под нож.       Медик лишь измученно улыбается кофейными глазами, когда выходит из бокса. Кажется за эту эпидемию он постарел ещё на пару лет.       Остальное время была лишь убаюкивающая тишина.