Du wirst mich nicht mehr verlieren

***

      — На сегодня обещали точечное выпадение осадков с шестого по восьмой квадрат…— как-то задумчиво произносит Рук, пока что-то искал в своей тарелке с перловкой. На удивление размеренное раннее утро выбивало из колеи. Подозрительно спокойно и от этого становится больше не по себе, а паранойя не являлось чем-то хорошим.       Твитч, сидевшая рядом с АйКью, держала кружку с горячим кофе в замке рук. Она лишь вздохнула и сделала очередной глоток. Если сейчас их в срочном порядке не вызовут, значит будет запланированная вылазка через два часа.       Их здесь не много и подмоги им пока не спешат предоставлять ни со стороны армии, ни со стороны их организации. Rainbow по возможности рассортировала большую часть операторов по постовым пунктам, на места где были возведены временные базы и только малая часть оставалась на их родной. Как запас, на случай полномасштабной эпидемии. — Я тоже об этом слышал. — кивает Пульс, втискиваясь в пространство между французами. Удивляло то, что он встал в такую рань после ночного рейда с военными.       Паразитов было много и они, как ведомые инстинктами животных, огнездились в определеных районах, постепенно расползаясь, заражая всё живое. Эта зараза будто копирует человеческое общество. Вирус мутирует, а человек приспосабливается. И быстро. Вопрос времени кто быстрее. И чтобы дрянь хоть как-то контролировать люди из правительства с горем на пополам сгруппировали отряды для мониторинга таких красных зон. Такие рейды были сплошной головной болью для военных и наёмных организаций военного характера. — Ты спал? — обеспокоено спрашивает Эмануэль, наблюдая за вялыми движениями и глубокими тёмными кругами под глазами.       За соседним столом раздалось гогочущее «Мужик, я тебя таааак люблю, ты даже не представляешь!», чуть отвлекая. Это был Смоук, виснувший на Тетчере. Джеймс тоже был с ночного рейда. — Иди проспись, придурок! — рычит старший, стараясь отцепить того, или же делал вид. Смоук явно не крепко цеплялся за него — каждый рейд изрядно выматывает.       Пульс тянет вялую ухмылку, поворачивались обратно, отпивая свой кофе, намекая всем своим видом на очевидный ответ. Твитч чуть хмурится, а Рук лишь затягивает завязанные на поясе рукава спецовки, желая немного отстранится.       Здесь всегда утро начинается с одевания спецодежды. В постоянной суете уже все свыклись с таким образом жизни. На этой базе толком не было обычных гражданских вещей — только двое-трое сменных — не до них просто. Бесконечные рейды и заполнение отчетов на перевес с кратким сном и ещё меньшим временем на себя. Вот и весь распорядок.       Это раздражало в первые дни эпидемии, но сейчас на это место приходит что-то такое механическое, почти рефлекторное. Даже что-то такое сумбурное расплывается в рабочем потоке.       Не один оператор даже бровью не повёл, когда в помещение практически влетел Фьюз с обеспокоенным выражением. Однако они все не были в курсе, что подрывник негодовал не с очередной миссии. Совсем на оборот. — Нас вызывает генерал. Всех. — говорит он на взводе, чем всё-таки привлекает внимание коллектива. — Генерал? — воспрянул Смоук, протирая глаза. Он изо всех сил пытался выглядеть бодрым, пусть и получалось с натяжкой. — Вам не понравится. — выплюнул спецназовец, натужно выдыхая. Каждая клеточка его тела была напряжена.       Что-то новенькое. Сам генерал значит. Если сама вышка что-то требует от них лично — ничего хорошего лучше не ждать, особенно с нынешней ситуацией. Это дела принципа. Верить в лучшее, готовится к худшему.       На вскоре состоявшимся совещании были оглашены аспекты касающиеся вооружения, заражённых территорий и масштаб человеческих потерь. Как оказалось всё не так серьёзно, несмотря на площадь что пришлось оставить. По прогнозам теперь они могут не переживать о вирусе — он не должен распространится по новым территориям до внедрения новых технологий для чистки и контроля. Каждое слово буквально кричало об отмене рейдов, как и в итоге подтвердила вышка. По мнению аналитиков ситуация вышла на уровень ремиссии. Вирус облюбовал стабильно только это место, это подтвердила не одна вылазка. Эта мерзость гнездится, обрабатывает полученные ресурсы под себя и чувствует себя более чем комфортно, по этому и не ползет дальше.       Казалось бы куда хуже, но следом за отменой рейдов был утверждён приказ о завершении службы операторов на этом контрольном пункте. Работы сворачивают, их переводят.       Нет ничего более воодушевляющего, чем вернутся назад, домой.       Нет ничего хуже ослабления бдительности во время затишья.       Нет никакой практичности сидеть здесь без поддержки, с замирающим сердцем в роли хоть какой-то блокады. Они здесь только и могут что сидеть и надеется, что за бетоном и колючей проволокой всё так же спокойно. Что рейд вернется в полном составе. И так уже пролетели два месяц.

***

       Егер выходит из кабины по наитию. Он спокойно сидел всю диагностику и дозаправку внутри, но в один момент решается выйти и проветриться. Ему просто нужно удостовериться, у него в запасе свободных целых пять минут. У него есть и силы, и выдержка, и полная отдача службе — он откровенно соскучился по своей технике, — однако можно позволить себе немного выдохнуть. Буквально. И первоначально он автоматически начинает искать глазами хоть кого-то. На платформе пустота, за исключением редко мельтешащих связистов. Он просто глубоко и размеренно дышит прохладным утренним воздухом, попутно оглядывая систему для дозаправки.       После карантина и чистых анализов его наконец допускают к заданиям, возвращают в строй. Как громко звучит — «Карантин». Двенадцать дней. Хотя для него это было подобно заключению в тюрьме или психиатрической лечебнице на лет пять-шесть. Он столько лежал под капельницами, сколько не спал суммарно за всю жизнь. Первые четыре дня он плохо помнил — организм отходил от общей интоксикации. А остальное время он привыкал к ноющей боли в бедре — обезболивающие плохо справлялись, а от наркотических средств его заставили письменно отказаться, так как неизвестно как после такого шока может отозваться организм и как среагирует оставшиеся частицы гадости внутри. Даже если с ним всё хорошо по анализам, не упускается тот факт, что могли появится осложнения — впереди был долгий путь реабилитации. Он в принципе и сам был согласен.       Кажется от такого великого счастья у него вот-вот готово было выпрыгнуть сердце. И всё было бы ещё лучше, если бы не бедро. Интересный факт отметил для себя и техник, и медики — эта чёрная субстанция быстро коагулировалась, но под чернотой, которую с трудом можно было назвать сукровицей, ткани не восстанавливались. Эта слизь была подобием заплатки, но стоило её вывести из организма и рана была открыта и кровоточила как прежде. Успокаивало лишь то, что важные органы были не задеты и что его быстро за латали Док и Финка.       Задание…       К счастью или к сожалению ему выдали разрешение только на один полёт. На центральную базу Rainbow с попутной посадкой на пограничный пункт, чтобы забрать важный груз. Наработки, лекарство, оружие — он был не совсем в курсе, вся информация была у Дока. Да ему это и не нужно было, от него требовалось только умение обращаться с летательной техникой — всё остальное, что ему необходимо дойдёт тоже.       И вот уже настраивая приборное оборудование после завершения заправки, в голову полезли мысли о пассажирах. Но какое же переполняющее чувство он испытал, увидев, как они выходят на взлётную площадку. Он уже и позабыл что для Rainbow важным грузом являются их люди, пусть определение «груз» звучит вычурно. Teufel, Док, о таком можно было сообщить и чуть по раньше.

***

      Мариуса практически сшибают с ног и заключают в крепкие объятия, как только винты вертолета окончательно замирают и он покидает кабину. Штрайхер тоже счастлив видеть АйКью. Егер также стискивает свою старую знакомую и готов поклясться что слышал тихий всхлип. Девушка начинает сдержанно лепетать на родном немецком, вызывая широкую улыбку у лётчик — он отвечает ей также, успокаивая её. Была бы возможность и он бы точно не отпустил Монику ближайшие часа два из замка рук.       Леденящие мурашки волной скатываются по загривку от осознания. Это не простые поддерживающие объятья, не такие отчаянные. Мариус чуть отстраняет в тот момент, когда на его плече опускается тяжелая ладонь, немного собирая форму в длинные складки. Если бы не тонированное защитное стекло, Шухрат мог бы оценить насколько глаза немца были выпучены и вот-вот готовы были выпасть из орбит от количества тревоги. — Вы знаете? — он поднимает голову с плеча девушки, чтобы посмотреть на Фьюза, правда тот тоже в защитной маске и его мимику не распознать.       Он хлопает несколько раз инженера по спине. Мариус рад видеть друга в порядке. — На СтО все наши были в курсе, — с неким рокотом в голосе отвечает спецназовец. После того как ладонь немца встречает чужую в крепком рукопожатии, Шухрат добавляет как будто для справки — Иначе бы Финку так быстро не направили на другую базу. Она была единственным медиком на нашем пункте. Вышка сообщила причины такой перестановки.       Мариус не находит ничего кроме молчаливого единичного кивания. Если на КП об этом знали, то сколько было в курсе на базе Радуги? Эта мысль его терзать не сильно, он понимал что сейчас нужно думать о другом. Пора приниматься за работу — в подтверждение до них долетает раздраженные комментарии от Тетчера, чтобы те перестали обжиматься на взлётке. И сразу после этого подходит Док, и Егер уже знает куда нужно идти.       По дороге в такой знакомы медотсек он всё же находит в себе зачатки такого старого и повседневного себя, чтобы пересилить тишину и начинает засыпать медика вопросами про какие-то повседневные вещи; новую технику, что он успел приметить на базе; про остальных операторов; мельком уточняет что-то про вирус.        Гюстав, как бы это странно не выглядело, практически безэмоционален, но изредка его глаза щурились от лёгкой улыбки — он просто вымотан, но он не скрывает, что рад за настрой Егера. Хорошо что кто-то из них возвращается в норму хотя бы морально. — Я рад что у вас всё наладилось. — выдает лётчик после осмотра, чем вызывает со стороны врача не понимающий взгляд. Егер склоняется чуть ближе к медику, пробегается внимательный взглядом по чертам лица, чуть хмурится, а затем добавляет, — Он был прав. Ты бы поспал, Док. Выглядишь помятым.       Он не мог не заметить как в тот же миг в выражении Гюстава появляется осознание и тот отводит растерянный взгляд. Доктору понятна о ком идет речь. — Сначала отчёты, потом правка твоей мед карты, а потом отдых. — расставляет всё француз, обходя смысл слов немца.       Егер понимает что это не его ума дело, но находит что-то такое забавное в чужой реакции, что сразу закрывает тему. — Я могу идти? — как не в чем не бывало интересуется Штрайхер, чуть ли не болтая ногами, в предвкушении своей долгожданной работы, пока сидит на кушетке. — Да. Только пожалуйста, не переусердствуй. Соблюдай режим пищи, физических нагрузок и сна. Ещё не хватало снова тебя реанимировать. — Взаимно, Док. — парирует инженер. И правда, кто бы говорил. На выходе из кабинета Штрайхер вынужден притормозить, практически позабыв о важном — Кстати, а чьи вещи на мне?       Он ведь так и проходил в неведении всё то время. Его старая форма была в не важном состоянии, но теперь, когда он на их родной базе он может с чистой совестью сходить к себе в блок и переодеться в домашнее. Вот только кому он должен сказать «спасибо» за одежду?       Медик устало вздыхает, поправляет маску на переносице, делает самое задумчивое выражение лица, а затем, будто вспомнив, изрекает. — Поблагодаришь Тачанкина, когда тот вернется, а пока можешь передать вещи Финке.       Тачанкин? Ого. Теперь понятно почему вещи были настолько огромные для него. Неожиданно. И прежде чем направится в мастерскую Егер заходит к себе в корпус, чтобы переодеться. Прежде всего лёгкий душ, не пропитывая водой бинты, и наконец он натягивает на себя такую родную зелёную толстовку, попутно аккуратно складывая чужие вещи ровной стопкой. Жаль, что его спецовка превратилась в лохмотья и теперь придется выписывать новую — он до сих пор дивился как остался не разорванный на куски.       В лаборатории его встречает Твитч. Прежде чем заняться диагностикой они обмениваются сдержанным рукопожатием. Работы много, в отличие от времени, оно текло относительно размеренно, в помещении было спокойно и продуктивно. Мариус помнил, что Эмануэль привыкла работать одна, по этому не стал нарушать её пространство извечными расспросами и разговорами, хотя он мог. Им не так часто приходилось работать вместе, чтобы быть готовым сгладить рабочее время душевными разговорами в короткие перерывы. Однако, в один из таких перерывов его удивил лёгкий тычок в плечо. — Тебе сделать кофе? — и Штрайхеру, который стоял около рабочего стола, пришлось опустить голову. Вышло немного комично то, как он тушуется. У них была значительная разница в ростхе. — Ээ… Думаю не стоит. — собрав мысли и эмоции в узел ответил тот. Он практически подпрыгнул от неожиданности. — Но если хочешь, могу сходить с тобой. — зачем-то ляпнул напоследок.       Твитч лишь дёргает бровью, будто она тоже была в непонятках от того, что сказала сама. Но если посчитать это за лёгкую разминку и снятие напряжение в мышцах, то почему бы и нет? Не то, чтобы они находятся на исключительно сидяче-стоячей работе всё время, но подвигаться никогда не повредит. Эмануэль утвердительно кивает, когда потягивается.       У Мариуса почему-то дважды за день чуть не останавливается сердце, когда Твитч заводит разговор первой. — Похоже, мне так и не суждено увидеть лицо. Ты даже в мастерской в своём шлеме. — вздыхает девушка, а затем отпивает из бумажного стаканчика. — Да я его и не скрываю вовсе. — отвечает инженер и уже знает чем парировать. — Я смотрю ты тоже в форме.       И правда. Они оба выглядели специфично для работы в лаборатории. Они как-будто готовились к военным действиям и в этом было что-то такое правдивое. Тело до сих пор было в ожидании чего-то резкого и враждебного, но не от друг друга, а из вне. — Посидишь на базе под вечной тревогой и красными зонами вокруг периметра пару тройку месяцев — я на тебя посмотрю. — с кислой усмешкой подметила Пишон. Прошло меньше суток как они покинули пограничный пост. Она поправляет узел из рукавов спецовки на поясе свободной рукой.       Мариус улыбается, и девушка может это видеть только по его глазам. Она тоже не может сдержать ухмылки. Затем Егер показательно отпускает тёмное забрало шлема на глаза, ещё и указывает пальцами, слегка постукивая. — То-то и оно. — хмыкает мужчина. Для него это тоже своя привычка, пусть и появилась она в конце учебке, когда ещё был без пяти минут оператор.       Каждый склад ума прошит по своему. И исказится ещё не раз.       Полная диагностика оборудования и гаджетов подходит к концу ближе к вечеру. Как раз к этому времени подтягиваются и операторы за своим снаряжением. Попутно в это же время приходит план работы на следующий день от Миры. Наработки на «Тарана» кажется принесли что-то стоящее, раз новые составляющие собираются внести для разработки более прочной брони. Твитч сразу зацепилась за что-то интересное в файлах, пока Рук толковал Егеру и Пульсу про испытания новых пластин, которые вполне могли стать основой его бронежилетов.       Когда стало уже за полночь Егер вспомнил слова Дока, но не смог отказать себе и посидеть в лаборатории ещё дольше коллег, чтобы по ковыряться в своей «Сороке». Его не покидало остаточное чувство загнанного в угол беспомощного животного от воспоминаний собственного крушения. Он понимает назначение своего изобретения также, как и его бесполезность против мутантов. Заражённые это не граната или С4, но опасности несут не меньше — вот в чем загвоздка.       Он не собирался изменять своим принципам, просто небольшой апгрейд устройства. И начнёт он, пожалуй, с вакуумных фиксаторов — следует усилить, чтобы прибор не слетел от усиленной отдачи. А она точно будет, он знает. И таких нюансов будет не мало, и во всех показателях нужно найти баланс для превосходной обороны.       На это нужно время — у него вся ночь впереди. Медик это не одобрит, но это будет утром.

***

      Если бы Егер знал, как он будет не прав. Нотации он конечно получил по утру, вот только это был не Док и даже не Финка. Он не понял как так сильно был погружен в свои размышления и чертежи, раз не услышал момент открытия двери лаборатории и тихую поступь шагов. Его сильно стискивают и поднимают с насиженного места, выбивая хриплый выдох. Блиц готов его одновременно за тискать и придушить за бессонную ночь. Они братаются, пока за ними наблюдает в дверях АйКью — она будто готова засветиться подобно святой.       Элиас поясняет, что их группу доставили пол часа назад с задания и Мариус не может сдержаться — спрашивает как Брунсмайер, на что ничего не получает. Егер понимающе кивает, немного остудив пыл. Бандита отправили на другое задание. Внутри клубится волнение и тоска, и пока лучше успокоение он находит в крепком узле рук сокомандников — он похоже забыл, какой тактильностью обладает его натура. Объятья Моники и Элиаса грёбаный бальзам на душу.        Ему так и хочется пустить шутку про то, какими хорошими родителями они были бы, если бы Элиас был чуть смелее. И он обязательно об этом пошутит, после чего отхватить пару мягкий подзатыльников.

***

      Прошло пару дней с отмены рейдов и расформирования постов. На базе Rainbow возобновлялась привычная суета, возвращались операторы и внедрялись новички.       Теперь Егер мог возиться с вертолётами не один. Он знал, что на базе есть механики и инженеры как обслуживающий персонал, но он ведь и сам был такой же инженер. Теперь он сидел по вечерам вместе с Тандерберд в ангаре и они копались в каком-нибудь Мерлине или Гриффоне. Приятно, когда рядом есть тот, кто также хорошо разбирается в его технике.       Мариус успокаивал себя в душе тем, что если с ним всё-таки что-то произойдет, то его есть кем заменить — лётчик и медик, что за прекрасная комбинация — и тут же отгоняет такие чернушные мысли. Скай тоже отнеслась к таким фактам хмуро — не нужно ставить на себе крест так рано.       Штрайхер хмыкает, неосознанно прикладывая руку к месту перевязки.       А рана всё ещё болит и плохо заживает.        Док сказал, что поможет ускорить процесс естественной регенерации организма, но последнее, чего хотелось бы Егеру, это беспокоить Гюстава лишний раз.       Ему поможет только время и грамотный уход за своим ранением. Голову стоит тоже подлечить. По всем параметрам.

***

      Как у лётчика не остановилась моторика сердца, когда он увидел на взлëтной полосе Доминика, который, видно, только вернулся с миссии — загадка. Возможно, это всё вшитая рабочая модель поведения. Возможно, он был не уверен, что это и правда был Бандит, а не кто-то из новичков. Возможно, его мысли были полностью погружены в назначенные испытания. А возможно, он поспешил вслед за Финкой, потому что знал — если остановится сейчас, то уже не сможет уйти без Доминика. И Брунсмайер, наверное, тоже.       Он знает?       Мариус ускоряет шаг, чтобы окончательно нагнать Мельникову.       Блитц ещё не в курсе, а значит и Бандит, скорее всего, тем более.       Егер не знает, может ли назвать себя эгоистом, раз он на развилке ставит на первое место работу, а не чувства. Но какие чувства могут быть сейчас? Сейчас на кону стоит мир. В его профессии он будет всегда стоять неоконченным вопросом. А мир, по его мнению, важнее влюбленности. Вот и вся установка.       На полигоне уже все были готовы. Рук, АйКью, Следж, приличное количество научников и теперь уже добавились Егер и Финка. Пора оценить материал, с которым им придется поработать в дальнейшем.        Ремиссия, говорили они. Ага, так он и поверил. Если всё хорошо, то какого черта ученые устраивают такой цирк? Что-то ведь будет ещё, правильно?       Работа проходит достаточно сносно, раз Рук смог выстоять в бою со Следжем и остаться хотя бы с целыми рёбрами — шотландец не побоялся сработать пару раз молотом. Материал явно прочный, вот только тяжёлый, а ещё имел другие недочёты и нуждался в доработке, но это всё колупание оставят на лабораторию. Егеровская «Сорока» тоже поработала. День мог считаться продуктивным и приятным, если не считать это не к месту брошенное Смоуком «О, а вот и наше Блядское Солнышко!», когда британец с какого-то счастья возник из неоткуда, стискивая немца в захвате. Портер всегда отличался повышенной эмоциональностью среди своих соотечественников, но чтобы настолько брататься. Как хорошо, что испытания в то время уже были окончены и все расходились. Мариус готов был выпасть в осадок от такого приветствия, пока Следж деловито и ощутимо хлопнул пару раз младшего SASовца по загривку, говоря, чтоб тот перестал себя вести как придурок. — С каких пор я стал «солнышком»? — спросил Мариус уже в лаборатории между работой у Финки, надеясь что та могла хоть немного прояснить ситуацию.        Мельникова, не отрываясь от исследуемого куска материи, многообещающе хмыкнула. — Тетчер вернулся с рейда раненный три недели назад. Пришлось зашивать практически в полевых условиях. Как только его вывели из наркоза, он стал ругаться на Смоука, пусть его вины там особо не было. Произошла очень не простая ситуация. Он и других операторов тоже зацепил. — она ещё раз усмехнулась, оборачиваясь к Мариусу. — Если Портера он смог назвать по имени, матеря того на чём свет стоит за то, что тот плохо прикрывал его, то других он перечислил в виде собирательных образов.       Она была готова засмеяться, вспоминая как Бейкер лежал на кушетке и посылал всех к чёрту. Правда на тот момент ничего смешного и близко не было. Он тогда чуть не остался без печени и здорово заставил всех по нервничать. Задание вышло из-под контроля. Была большая вероятность что понадобится пересадка тканей и первыми же в добровольцы вызвались Смоук и Рук, но когда состояние SASовца медленно стабилизировалось — добрая часть коллектива облегченно выдохнула. Обижаться на него не спешили — его правда в словах тоже была, как и действие наркоза, после которого мозги туго соображали, а эмоции били через край. — Ругался он тогда как старый дед, но довольно отборно. Припомнил даже тех, кого на нашей базе не было. Мьют тогда стал «задротом», Доккаеби — «задротом-по-меньше», Маэстро вообще «сороколетным пармизаном». Ты стал «блядское солнышко».       Значит Мариусу не показалось, что Джеймс упомянул в его адрес ругательство. Чёрт побери, его это даже не удивило. От Тетчера уж точно такое можно было ожидать. Егер понимающе дёрнул плечами. Он лишь надеялся, что это прозвище не привяжется на всё оставшееся время на службе к его персоне.       После того, как он нанёс свинцовую краску на материал с полигона и поднес электроды, полоса засветилась красноватым — так работал индикаторный краситель. — Смотри. Тоже положительная. — показывает Егер. Не в силах скрыть, что любуется. Выглядит красиво, даже немного устрашающе. — Док сказал тебе можно вещи оставить. — Да. — кивает Лера, нанося другое вещество, после чего кусок начинает менять цвет на жёлтый. Этот материал в конечном счёте весь утилизируют, так что им можно в нём как следует по копаться и проверить состояние. — Правда ты мог их лично Сенавьеву передать. — Если я скажу, что у меня духу не хватит, то это будет значить что я трус? — Егер перекладывает отдельные части в специальный контейнер, после чего принимается осматривать особо длинные отломки. — И почему из всех именно Тачанка? — Не думаю. Был бы трусом — не пошел бы в полицию. — не может не подметить девушка. — И вообще, ты же не в курсе сколько на тебя спирта ушло. — она секундно отвлекается, понимая что приличная часть материала исчезла из контейнера — Егер, положи туда откуда взял! Я уже этот образец проверила. — В смысле, какого спирта? — отлипая от отражения на защитном стекле доски для заметок, переспросил немец. Выглядел он глуповато, пока пытался закрепить куски на шлеме а-ля рога-шипы. Ему стало дико интересно, как бы он выглядел будучи заражённым, а не отравленным. По хребту поползли неприятные мурашки от таких мыслей, но он был слишком любопытен. Были ли у него эти устрашающие шипы как у прочих заражённых? Какими они были бы?       Девушка устало вздохнула, забирая из загребущих рук материал. — Такого. Когда пошло воспаление на лёгкие пришлось быстро думать. Обычные препараты было опасно использовать, по этому пошли по-старинке. Спирт с глюкозой внутривенно, мой хороший. — Внутривенно?! — шокировано и слишком на веселе выдал инженер, уклоняясь от рук Мельниковой. — У меня спирт в крови? Да я же теперь русский! — Дурак ты, вот кто. — ответила девушка, немного закипая от чужого дурачества, пусть основную работу они на сегодня уже выполнили. Она немного ни в том настроение. — Сенавьев, кстати, тоже так пошутил. — добавила она, закрывая дилемму с медицинским спиртом и возвращаясь к уборке рабочего места. Они закончили как раз в сроки. — На счёт вещей. Саша был единственный у кого были дополнительные вещи на посту, куда тебя направили. — Я всë понял. А я смогу назвать его комрадом и не получить по зубам? — Мариус упустил тот момент, когда Лера всё-таки смогла невозмутимо перехватить его руки и забрать один из отломков. Всего-лишь один. — Можешь рискнуть. — практически цокает девушка. У неё на лице проскакивает ухмылка, когда замечает практически щенячьи глаза. И как абсолютно разные люди могут думать об одном и том же? И когда в руках у Финки появляется клей-пистолет из глаз лётчика готовы пойти искры. — А теперь закрой рот и прижми свой хвост на ближайшем стуле.       Она шлëт всё к чёрту и решает немного развлечься по заявкам трудящихся. Мариус тем временем сидел в предвкушении. И в мыслях. Мыслях о Доминике. Их было много. Возможно это потому что он не имел понятия с чего начать и как просветить Бандита в свою проблему. У них не было секретов друг от друга.       На душе почему-то скребки кошки.

***

      Финка его описала с математической точностью одним словом — дурак. Какой нормальный человек пойдет по военной базе в таком виде? Кто же знал, что во взрослом человеке внезапно взыграет опасная смесь первоклассной ищейки и конченного приколиста? Похоже какая-то часть мозга отмерла, раз он допустил такую ошибку. — Дом! Доминик, смотри, я заражённый! — он как знал куда идти и находит своего коллегу в одной из мастерских. Он выпалил первое что пришло на ум, шагая к тому лёгкой походкой.       Бандит выглядит уставшим и сосредоточенным. Его борода заметно отросла, а лицо было довольно бледным. И прежде, чем Мариус успевает спросить, что случилось, Доминик подскакивает с насиженного места с диким взглядом. А когда Егер пытается объяснить, что это всего-лишь клей и краски, его встречает дуло убранного с предохранителя Р12. Он тот ещё дурак.

***

— Ещё раз такое выкинешь, и я засажу в твою тупую голову весь магазин. — рычит Бандит, резко дёргая за грудки на себя и сгребая лётчика, как только последний крашенный кусок падает на бетонный пол.       Егеру было смешно ровно до этого момента. Ему показалась забавным такая подача первой встречи после достаточно длительного расставания. Всего лишь небольшой подкол, шутка, так, атмосферу тухляка разбавить небольшой встряской.       О чем, ты блять думал, Егер?       Легкая паника сменяется концентрацией. Он чувствует, как что-то внутри сдаёт, всплывает глухое угрызение, но даже в таком положении ему не понять те эмоции, через которые протащили хладнокровные слова даже не предназначенные для Бандита.       Брунсмайер верил в то, что слова могут и убить, но уже давно смирился — только не его. Не теперь. Он прошёл через не малое, его покидали люди на протяжении всей работы, жизни. Он приказал самому себе свыкнуться с таким бременем. Но…       Ранен. Инфицирован.       …жаль что сердце живёт не как велит голос разума. И оно останавливается, шестерёнки глохнут, свет тухнет. Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность.Профпригодность…       Он помнит года под прикрытием. Помнит, как собственноручно ломал себя, заставлял мозг поверить в существования другого «я». Другая история, другой язык, другой образ деятельности, другие люди, другие мысли и ценности. Вот только чувства всё те же были. Чувства были единственным оплотом себя настоящего и он прятал их глубоко внутри, подальше от внутреннего голоса, боясь что их смогут прощупать и раздавить. Раздавить его самого.       Он профессионал своей работы. Они здесь все люди толковые, опытные и выученые своим личным опытом. С такой работой не сказать, что можно со спокойной душой опереться о конкретного человека. Совсем нет. И он себе даже не запрещал — знал о ужасных последствиях. Бандит не верил в то, что способен ещё к кому-то привязаться, ведь знал себя как облупленного. Может поэтому, когда это все-таки происходит, он просто опускает руки, не в силах сопротивляться.       И вот, стоило ему только услышать самые страшные слова и прошлое лезет наружу, оцарапывая не заживщую душу кровавыми разрывами поверх рубцов. Прямо по наболевшему.       Он прижимается нос к шее Мариуса, ощущая бешеный ритм под тканью балаклавы, глубоко вдыхает запах чужого тела и натужно выдыхает, ощущая яркую отдушину авиационного масла, дыма и остаточный запах медикаментов.       Мерзкая трясучка от беспомощности до сих пор скапливалась в кончиках пальцев, когда те по сильнее сжали чужую одежду. — Хорошо. Alles wird gut. Ich verspreche.       Он знает…       Мариус кается. Он скользит руками по чужим бокам, крепко сжимая чёрную выгоревшую ткань на спине. Он правда не хотел добиться такой реакции, и теперь, видя состояние Доминика, чувствует себя ещё паршивее. У него перехватывает дыхание.       Бандит знает, что Егера подбили… — Du wirst mich nicht wieder verlieren. — голос практически шелестит. Он полностью переходит на родной язык.       Ему нельзя такое обещать. Он знает, что такое не подвластно, но не находит ничего более сильного для подкрепления своих слов. За него начинает говорить его дух.       Егер ощущается скачки давления в чужих руках. Его и самого сейчас лихорадило до звезд перед глазами. Они стояли так продолжительное время, успокаивая своё артериальное, пока в какой-то момент Мариус не ослабил хватку, чтобы одним быстрым движением расстегнуть ремни на подбородке и снять шлем. Скидывает на стол, а затем прижимается обратно, притираясь виском к виску.       Он чувствовал через слои одежды сердцебиение мужчины. Он не может удержаться от порыва стянуть перчатку и приложить ладонь к области грудины Доминика, послушать. Мариус так и делает. Он не врач, но в голову закрадываются мысли, что у Бандита не всё в порядке с сердцем.       Он видит не здоровый блеск в глазах. Злость в глазах напротив постепенно угасает, оставляя место для чего-то обессиленного и долгожданного. — Не реви… — слышится укоризненно от старшего. Он бодает Мариуса в лоб, пока из прикрытых глаз катится солёная влага. Да у него у самого глаза слезятся. Два сапога — у каждого с башкой проблемы.       Это ещё кто кого напугал.        Его рефлексы действуют на опережение мозга из-за обильной нагрузки на организм. Такое бывает, но не должно случаться с ним так часто. Он слишком устал для всякого дерьма. Всё что ему нужно для перезагрузки, это горячий душ, мягкая кровать и эти родные руки на своей спине. Чтобы этот придурок не носился как угорелый со своими сверх важными идеями и чертежами, а лежал рядом. Он даже бы промолчал, если Егер по старой привычке закинул бы на него ноги и уложил голову на плечо. Просто чтобы Доминик почувствовал себя комфортно.       Пальцы Бандита перемещаются чуть ниже, сжимают ощутимо, выбивая из Штрайхера глухой вздох. Хочется сжать по крепче, хочется притиснуться по ближе, хочется уже вдохнуть полной грудью и перестать думать о всяких ужасах, хочется показать как он скучал. Доминик ловит себя мыслях, которые явно не подходят для нынешней обстановки.       Он не животное. Понимает что даже со сменой обстановки не выйдет за рамки. Нельзя. — Покажешь? — спрашивает Брунсмайер, ловя самый возмущенный взгляд от Егера. Он мог и не спрашивать — ему всегда можно.       Мариус утвердительно кивает, нехотя отстраняет от него. Отходит к рабочему столу, опирается, чтобы немного сместить центр тяжести. Он упускает момент, когда вновь хватается за место, где лежали швы под бандажем. Чувствует перенапряжение в мышцах. Это ещё благодаря Доку он может ходить, а что было бы без его помощи?       Всë это время Брунсмайер не сводил пристального взгляда с фигуры Штрайхера. Не выдерживает и сокращает расстояние, чтобы осторожно подхватить младшего под бедра и усадить на край рабочего стола для удобства. Понимал, что тот может взбрыкнуть, но так будет больше доступа и меньше напряжения. И Мариус позволяет, ровно как и Доминик позволяет обхватить себя за плечи.       Бандит стягивает рабочие перчатки, гипнотизирует место, которое придерживает лётчик. Егер чуть отклоняется, опираясь рукой где-то за спиной, давая больше обзора.       Длинные пальцы пробираются под тёплое худи партнёра и останавливаются где-то на талии, ведут вниз до выпирающих бугров тазовых костей, натыкаясь на плотный материал бинтов. Бандит не удерживается от лёгкого касания, проводит самыми кончиками пальцев вдоль бинтов вниз. Не получив сопротивления он продолжает, немного оттягивает за шлевки джинс, смотрит куда уходит перевязка. Пытается оценить, насколько всё было плохо.       В какой-то момент он выпускает напряженный дрожащий выдох. Ведёт по линии плотной марли, а затем резко отдергивает, будто обжёгся, сжимает руку в кулак. Его опять посетили неприятные воспоминания, забрасывая далеко назад. — Эй, всё хорошо. Смотри. — шепчет Мариус, касаясь своими ладонями чужой, напряжённой. И та расслабляется. А затем он помогает разжать чужие пальцы и прижимает чужую ладонь к повязке уже крепко. — Она медленно заживает. Останется только рубец. — старается приободрить.       Доминик смотрит на его всё также хмуро. На дне светлых светлых переливается тревога. А тем временем Мариус уже приметил на чужих руках свежие затянутые отметины. — К тому же, я смотрю у тебя тоже пополнение. — он не может не стянуть балаклаву, чтобы прикоснуться к широкому шраму на внутренней стороне ладони губами. Скорее всего это было осколочное.       На его плечо тяжело опускается рыжая макушка. — Я боялся, что потерял тебя. — цедит Доминик, жмурится, теснясь ещё ближе, ощутимо прихватывая рукой чужое колено здоровой ноги. Они солдаты, но не машины. — Не помню, чтобы у меня так ехала крыша. — Ты меня тоже напугал. — хмыкает Егер, пряча придурашную улыбку. — Не каждый день ты меня встречаешь с дулом у головы. — Я всё сказал. Только попробуй ещё раз такую хрень устроить. — строго отвечает Бандит, но с такой аккуратностью выводит непонятный узор большим пальцем на бледной скуле Штрайхера. — У тебя не смешные шутки. — Я учту это на будущее. — у этого придурка ещё хватает сил смеяться. — Я тебе учту! - фыркает Бандит.       Его целуют пару раз за ухом и в щёку, заключая в теплые объятия и это работает — напряжение медленно, но верно улетучивается. Чёрт, да он его практически убаюкивает как маленького ребёнка. Вот только Доминик давно уже не ребёнок. И этот давно-уже-не-ребенок думает, насколько он влип, когда впервые встретил Егера на курсах ближнего боя в учебке, куда его прислали для тренинга.       Бандит выплывает из пучину своих мыслей и наконец отвечает на ласку. Он целует в ответ, забирая на себя ведущую роль, пока руки оглаживают горячие бока под толстовкой. Что-то сладкое и тягучее переполняет его тело, копится где-то в сердцевине естества. Идиллия, твою мать, наконец-то. И казалось бы что вот оно, самое спокойное и тихое время по которому они так скучали, если бы не внезапный звук приближающихся шагов по ту сторону прикрытой двери.       Рефлексы действуют на опережение. Нервные окончание ощущают леденящую волну холода. Оба резко отстраняется друг от друга. Егер в долю секунды натягивает балаклаву и соскакивает с края рабочего стола, пока Бандит пронзительно пилит взглядом входную. Они всё ещё на работе и их резкие вспышки нежности тут неуместны.       Острый слух их не подвёл. Дверь отворяет дремлющая Доккаеби — она тоже та ещё сова в организации. Она не сразу замечает двух насторожившихся немцев, а когда всё же видит, лишь поднимает свободную руку в мирном жесте. Лениво машет. — Не обращайте на меня внимание, парни. Лобызайтесь дальше. — говорит она, еле успевая прикрыть рот, когда зевает. Грейс лишь ставить кейс с инструментами на стол, а замет желает дико скомфуженной парочке спокойной ночи, когда закрывает за собой дверь.       Бандит в непонятках ещё несколько секунд пялится в сторону ушедшей девушки, пытается переварить услышанное. И только после того как Мариус его позвал, он смог отлипнуть от созерцания металлического покрытия на двери и опустить взгляд.       Ох чёрт.       Он всё это время держал Штрайхера за руку. Вот тебе и оборонительные рефлексы.       Мариус начинает тихо смеяться, пряча краснеющее в прорези маски лицо, утыкаясь куда-то в плечо Брунсмайера. Бандит понимает, что от похода к мозгоправу теперь точно не отвертится, отчаянно вздыхает и тоже не может сдержать усмешки.