Пока никто не видит

— Вот мы и остались наедине,— усмехнулся Осаму, когда дверь в гардеробную закрылась и они с Достоевским остались вдвоём, после долгих уговоров и нытья Шибусавы с просьбами переодеться в белые костюмы. Фёдор промолчал, спокойно подойдя к манекену со своей одеждой, проведя по ткани подушечками пальцев. Безусловно очень качественный и, наверняка дорогой, материал. — Хорошая текстура,— тихо сказал Достоевский, не обратив внимания на высказывание Дазая, медленно сняв с себя шинель, отделанную мехом, тот положил ее на спинку стула. Фыркнув на столь наглое игнорирование, Осаму также подошёл к своему наряду и, не особо уделяя внимания дизайнерской оценке, в отличии от Фёдора, мигом скинул с себя одежду, комом побросав её на стоявший у стены кожаный диван. Быстро переодевшись и заправив прядь за ухо, он небрежно плюхнулся рядом со своей одеждой, смотря в потолок и откровенно скучая. Дазай глубоко и протяжно вздохнул, ведь Фёдор всё также продолжал игнорировать его колкости. Он сполз вниз, прикрыв глаза, и притворился задремавшим, хотя украдкой поглядывал за этой гордой крысой. Достоевский же словно никуда не спешил, либо этот вечно бледный анемичный юноша экономил каждую крупицу своей энергии. Он медленно расстёгивал пуговицу за пуговицой на своей сорочке, почти такой же белой, как и его кожа. Затем медленно стягивал ее со своей немного сутулой спины, обнажая тонкую, словно китайский фарфор, кожу, сквозь которую просвечивали голубые ниточки вен. Когда тот повернулся к стулу, на который он складывал одежду, Дазай отметил, насколько сильно выпирают рёбра на этом худощавом теле: "Я думал я тощий, а это...он только чаем что ли питается? Не удивительно, что он такой хилый." И вдруг, пока Фёдор всё так же медленно застёгивал новую сорочку и влезал в белое пальто с пелериной, в голове Осаму созрел гениальный план. Он, крадясь словно кошка, воспользовавшись моментом, что Достоевский замешкался с застёжками, подкрался сзади, обвив того руками и запустив холодные пальцы под сорочку, касаясь нежной кожи живота. — И правда хорошая текстура,— усмехнулся Дазай прямо на ухо Фёдора. Последний же тихонько вскрикнул и рванулся из этих импровизированных объятий, точнее это было больше похоже на писк. Сопротивление и попытки вырваться лишь раззадорили детектива и тот сильнее прижал к себе крысёныша. — Конечно, вырывайся, кошки любят поиграть со своими мышками,— довольно улыбался Дазай, нагло ползя вверх по телу своими крепкими фактурными пальцами, пересчитывая каждое выступающее ребро, наслаждаясь тем, как его жертва громко дышит, вздрагивает и вырывается. — Твою ж мать!— выругался Достоевский, когда понял, что цепкие пальцы дазая уже умудрились расстегнуть пару застёжек. Особо извернувшись, Фёдор лягнул Дазая в колено и, воспользовавшись секундным замешательством, вырвался из капкана рук, тяжело дыша от такой внезапной физической активности. Но раззадоренный детектив подобно кошке, лишь на секунду отпустившую мышь, подскочил и вжал тонкое тело в стену, словив на себе злобный взгляд из-за плеча. Расплывшись в хищной улыбке, Осаму схватил Фёдора за плечо и развернул на себя, тут же вдавливая его спиной в стену. Скользя руками по талии и приподнимая сорочку он вообще не обращал на попытки своей жертвы отбиться. А потом и вовсе перехватил тонкие запястья и свел их над головой, прижимая лишь одной ладонью. — Де-емон Фё-ёдор,— протянул Дазай, веселясь со своей, заходящей уже слишком далеко шутки. Он отметил, как порозовели щёки его мышки и как тот стыдливо отвел взгляд, когда доставучие пальцы расстегнули последние пуговицы и нагло заскользили по хрупкому телу. — Наверное из-за твоей способности к тебе никто не прикасался так,— Осаму скользнул рукой на бедро, затем раздвинув ноги Феди своими и прижавшись своим пахом к чужому, и хищно усмехаясь, видя как начинает дрожать его жертва,— значит я единственный, кто может тебя касаться! Тут Дазай, уже особо не церемонясь склонился к шее и впился зубами в нежную кожу, окончательно поймав свою жертву, чтобы та точно не вырвалась. Фёдор же издал тихий вскрик, смешанный со стоном, но тут же закусил губу, не давая врагу удовольствия насладиться его звуками. Но Осаму не остановился лишь на одном укусе, он влажно провел языком до самого кончика уха, прикусив мочку. И хоть Достоевский тщательно сдерживался, подушечками пальцев детектив почувствовал, как по телу оппонента пробежали мурашки. А ещё они оба почувствовали, как сильно эта вышедшая из под контроля выходка усилила напряжение между ними. Особенно остро это чувствовал Фёдор, с которым последний раз так тесно контактировали разве что до проявления способности, однако он был слишком горд чтобы признать, что его заклятый враг его возбуждает. У Осаму с этим было проще. — Хоть ты и враг, я помогу тебе решить эту проблему,— жарко прошептал Дазай на ухо Достоевскому, специально куснув его снова за краешек,— я буду крайне деликатен, не переживай. Поняв, что Фёдор не так уж и сильно сопротивляется, детектив наконец отпустил того и тут же подхватил того за бёдра, закидывая ноги к себе на талию и плотнее прижимаясь к чужому паху. Руки Достоевского слабо обвили плечи Дазая, сжимая ткань его пальто. Осаму потёрся о ткань чужих штанов и ткнулся навстречу, ощущая насколько сильно они сейчас оба возбуждены. Хотелось бы конечно большего, разложить Федю на диване, покусать его во всех местах и наоставлять наглых меток, чтобы потом эта крыса долго помнила их встречу, но сейчас без смазки и без подготовки им обоим было бы не комфортно. Резко и рвано толкаясь бёдрами вперед, трясь о чужую промежность своей и впечатывая закусывающего губу и поскуливающего Достоевского, Осаму впивался в его тонкие ключицы, оставляя на бледной коже кроваво-фиолетовые засосы и саднящие укусы. Хоть не всем его фантазиям было дано сбыться но сегодня он точно добьется стонов своей жертвы, а если вдруг подвернется случай, то там уже он разгуляется на всю катушку. Фёдор сдерживался как мог, прокусывая губы и едва сдерживая стоны. Кто бы мог подумать, что будет так чертовски приятно оказаться в подобной позе в обнимку со своим врагом. Он до боли в костяшках сжимал плечи Дазая и самозабвенно поддавался бёдрами навстречу ему. Затянувшийся тактильный голод, который так нагло прервали, давал о себе знать. Ткань так дразняще терлась член, толчки оппонента были такими резкими, жаркое дыхание на коже и крепко держащие его руки так сильно будоражили мозг, привыкший только строить гениальные планы, что всякие непристойные и греховные мысли сами заполняли голову фиолетовым туманом. — Оса-аму...Осаму!— внезапно простонал Фёдор имя своего врага, запустив руку тому в волосы и сжимая их на затылке. Внутри всё горело и пульсировало, заставляя сильнее прижиматься к телу детектива, хотелось вот прям сейчас большего, вобрать его всего. Последний же, наконец услышав заветные звуки, впился в поалевшие губы Достоевского, забирая себе все его стоны, начиная двигать бёдрами активнее. Он тоже уже чувствовал, как подходит час пик. Еще несколько грубоватых толчков и, плотно прижимаясь друг к другу, два тела обмякли и медленно сползли на пол, тяжело дыша. Дазай с наслаждением смотрел на раскрасневшееся лицо Фёдора, который смотрел на того затуманенным взглядом. — Ты моё преступление, Осаму,— едва проговорил Достоевский, который всё никак не мог перевести дух,— теперь придётся бельё снимать...не думаю, что у Шибусавы есть запасное. — Могу помочь снять,— усмехнулся Дазай, наблюдая как Федя пытается снова надеть на себя маску хладнокровного манипулятора. Сейчас они выйдут из этой комнаты и снова будут друг для друга врагами номер один. — Сам справлюсь,— проворчал Фёдор, сползая с чужих коленей и, еле поднявшись по стенке, на дрожащих ногах направился к своей ушанке.