exhale

Блеклая мгла трепетала за окном вслед за мерными покачиваниями вагона и стуком колес. Воздух уже звенел утренней росой, но в пролежнях дымчатой зелени полей еще отдыхал туман. Оставалась пара часов до рассвета. Плацкартный тлен размывался запахом креозота вперемешку с сухостью белого вина, лежащей на языке. Гробовая тишина потрескивала вздохами еще спящих людей, боковушка казалась слишком узкой, чтобы лежать на ней вдвоем, но нам нисколько не хотелось решать эту проблему. Мысль о том, что можно было разойтись по своим прописанным местам, мы не допускали в принципе. Его руки прописались под моей футболкой, пока я крала чужие вздохи своими. Пока он закусывал щеку, случайно задевая ладонью оголенную кожу на моей пояснице, я кляла Вселенную за неспособность задушить время. Его губы, шершавые и очень горячие, пахли кофейной пылью и дешёвыми сигаретами. Горечь его дыхания грозила мне летальной асфиксией, но я бы не жалела ни секунды об этой смерти. Пальцы терялись в его ломких волосах, ища кольца серёжек, чтобы притянуть ближе и сплестись с ним в один клубок бесконтрольной энергии, перестать существовать. Он лишь сдавленно шипел, но не отстранялся. Только поднимал на меня свой невозможный взгляд. В его глазах взрывалась золотая сверхновая — зрачки заполняли всю радужку, плавясь раскаленным металлом. Рассыпаясь огненными искрами. Рваные мысли о том, почему я вообще оказалась на той платформе в три часа ночи, когда он скинул простое «приезжай», почему выложила последние деньги со стипендии на билет туда, куда он позвал, и почему я до сих пор не послала его в далёкое пешее, должны были сковывать мою голову терновым венком. Но он только ухмылялся и откидывал голову, открывал шею, подставляя моим поцелуям ветви своих вен. И я уже не хотела противиться. С ним было бесполезно что-то себе запрещать. Бесполезно думать об этом, как о чем-то грешном, срывающем крышу. Потому что это просто было. Как воздух, которым мы дышали. Отбери — и нечем легкие наполнить. Нечему будет вперед двигать, а сердце в прах о грудную клетку бы стерлось. Мы встретились в душной студии четыре на два, когда за окном ещё только начинал дымиться май. Лёгкий кивок головы, пара скомканных фраз, неловкое касание музыкальных, чуть мозолистых пальцев в пустом проходе. И бессонная ночь после. Ему было тридцать. Волосы до плеч, высветленные, ломкие и спутанные от промозглого питерского ветра, под которым он бродил в одиночестве по ночам. Солома, похожая на видавший жизнь парик. Бессменная черная кепка, сигарета за ухом, длинные балахоны больше размеров на шесть. Казалось, что куртка носит его, а не он куртку. Ему так нравилось. Мне же нравилось в нее кутаться, воруя промозглый воздух вперемешку с его дыханием. В нем не было чего-то особенного. Не слишком красивый. Вечно голодный. И вечно бедный. Ученики тоннами таскали ему еду из ближайшей шаурмечной и энергетики из винного на углу. Я — тоже. Знала, что не откажется. Слишком отвлеченным и слишком наглым он был. Принимал заботу как должное. Но это ему шло. Безумно. А еще шли вкрадчивые интонации при разговорах. Они прибивали к креслу не хуже гвоздей. Шел глубокий, слегка грубоватый голос. Тембр, препарирующий на хрипы раскатистое «бля-я-ядь». Комплименты-насмешки-взгляды. Разговоры о работе-посиделки в каморке-выкуренная на двоих сигарета. Белесая струйка дыма, клубами вырывающаяся из приоткрытого рта. С ним можно было сбежать. С ним можно было не думать. Не желать, не мучить себя. Даже если душа — открытая рана, даже если хочется раскрошиться на атомы и разорвать мир вокруг до состояния черной дыры. С ним оковы земных условностей рассыпались звеньями покоя. С ним можно было просто жить. Вдохнуть. Без сожалений. Выплывать из мыслей, встречать губами его, руками искать новые точки соприкосновения, сокращать расстояние в пару тысяч световых лет до миллиметра. Близко. Ближе просто некуда. Между и лезвие ножа не войдёт. Фокусируясь на подрагивании почти седых ресниц, выхватывая движения острых желваков. Запоминая каждую морщинку, каждый изгиб бледной кожи. И тонуть снова. Выдохнуть. Без спешки. Проживать несколько вечностей за мгновение. Снова сталкиваться языками, дарить укусы, втягивая потрескавшиеся губы до чужих вздохов. Больше по очереди, чем в борьбе. Вдохнуть. Без боли. Позволить полустонам оседать отголосками где-то на краю нашего бытия. Вибрацией, что зарождается где-то в глотке и осыпается там же, так и не вырвавшись. Вибрацией, которой отрывисто повинуются и мои пальцы, судорожными движениями оставляющие кровавые борозды на его лопатках. Не для того, чтобы заставить страдать. Не для того, чтобы осталось собственническое клеймо. А потому что невозможно сделать иначе. Выдохнуть. Без обещаний. Следовать за его ласками, двигаясь, пока спина не упрется во что-то плоское и холодное. Окно. Поддаться, позволить оси реальности неумолимо съехать, а его ладоням обрушиться мне на плечи. Чтобы мир лишь на секунду помутнел, с усилием выправляясь, будто опрокинутый корабль. Вырываясь в третье измерение, лишь немного жалеть о чувстве утраченного падения. Пространство напомнило о себе влажностью плацкартного белья, что прошивала воздух, но мне было плевать. Я — распластана простынях, он — верхом. Он дышал шумно и загнанно, я — едва-едва. Тяжесть давила на бока острыми коленями и, сжимая, опиралась на мою талию. Тяжесть, что потонула в нежности, была совершенно безумна, исступленна и будто пьяна.Он касался и согревал мою жизнь в ладонях. И получал тепло в ответ. Движения в унисон с таким знакомым именем в горле. Скованность порывов и воли, желание отдать без остатка. Но мне не хотелось оплакивать свою свободу, ведь люди, потерпевшие кораблекрушение, так благодарны земле, что готовы целовать ее. И я целовала свою землю. Почти целомудренно. Почти, как ребенок, одними губами. И в этом не было ничего плохого. Это никогда не было грехопадением. Что до него… ему не стать моей свободой. И никогда не стать моим богом, отцом и учителем. Зато он уже стал домом, куда я открываю дверь каждый раз, когда мне хочется спокойствия. Без заездов на эмоциональных каруселях. Без ощущения бессилия и страха. Без дробления души на крошки, чтобы накормить ими чужое эго. Без вымаливания внимания и зависимости, что свежует душу до состояния кровавого месива. Он просто тот, кто будет рядом. Кто поддержит, даст силы и время решить мне проблемы самой. Кто вдохновит меня. Кто просто будет в моей жизни. Кто будет уважать границы моих зависимостей и колодки, в которые я закую свою волю. Кто позволит мне летать самой, но поможет снова опериться, когда земля выбьет из легких воздух. Через пару часов механический стон тормозов остановит инерцию движения поезда где-то на забытом богом отшибе. Штукатурка на стенах станции полопалась, колонны рассыпались по кирпичикам. Атмосфера тихая, серая и немножечко мертвая. Он встанет с жеванной нашими телами постели, после сна расправит залитые свинцом мышцы. Где-то там, на лопатках, пламенеют огненные росчерки, напоминающие шрамы от вырезанных крыльев. Полоска бархатной кожи игриво подразнится из-под ремня, на секунду оголив тонкие косточки на бедрах. Такие острые, что вот-вот прорвутся наружу. Он не заметит, как я сглотну, но вытащит из помятой пачки сигарету и спрячет ее на привычном месте, за ухом. Улыбнется так, будто внутри разворошат прогоревшие угли и протянет мне ладонь с домашне-будничным «ну что, пойдем?» И я пойду. На шоссе, чтобы поймать попутку, потому что больше нет денег. Пешком до ближайшего города. Или на остановку ждать автобус, чтобы непременно проскочить зайцем. Главное, навстречу акварельно-алому мареву уже занявшегося рассвета. И с ним за руку. Его не нужно воспитывать. Его не нужно спасать. Его достаточно просто выбрать.