the end of our fingertips

how I wish you could be close like in a memory we dive in the deepest sea I will swim until I feel your body next to me can you be my bones can you be my bones in life again oh I just need your skin wake me from the cold wake me from the cold to love again I want to love again первый приступ джисона минхо словил на его же исключении в шоу на выживание. весело, конечно, что все эмоции за тот пиздец проглотил хан, а не он, и слезы за себя и феликса ушли на второй план. джисон хорошо держался, пока камеры не выключили, а потом сорвался в гримерку. чан заметил — не первый год знает — но только переглянулся с минхо, опустил глаза и выдохнул. в тот день минхо узнал, что у всегда веселого, открытого, ужасно экстравертного хана тревожное расстройство. хани закрылся, гремел вещами, явно что-то разбил, и минхо ждал, пока отпустит. теперь у них было все время мира. теперь ничего особо и не было важно, кроме эмоций джисона. минхо не умел скрывать себя. тогда весь его испуг, нехватка сна и еды и бесконечное восхищение к ребятам были буквально написаны на его лице. но он же не глупый, чтобы не понимать, что такими были не все. под не всеми первым пунктом шёл очевидный хан джисон. хан был младше, но явно более опытен. за его весёлой маской очень умело прятались комплексы насчёт всего — от пальцев рук до лёгкой сдвгшки, которая давала о себе знать на каждой их репетиции. хан всегда без стеснения касался минхо, когда второму было это необходимо, и которому никто не гладил ладони и запястья так расслабляюще-бережно, будто джисон рожден для того, чтобы успокаивать минхо (кто бы успокоил его самого), но хани часто вёл себя так со всеми. а минхо позволял себя касаться только ему. и, несмотря на свою чистую эмпатию и тактильность, джисон не задавался вопросом, почему минхо выбрал его. хороший парень, хан джисон, только вот слепой до усрачки. и хорошо, что не идеальный, иначе минхо ещё после того первого приступа свернул бы себе шею.

***

минхо вернули в команду, а панички джисона не хотели исчезать. прошло совсем немного времени, совсем немного взглядов и касаний (минхо смирился со своим замирающим каждый раз сердцем), и ли понял, что совсем его не знает. вот он распевается перед записью, параллельно делая пометки в блокноте. вот он пьёт айс американо (какая ж гадость), дремлет на плече феликса и улыбается с мемов про собак, которые любезно предоставляет костлявая подушка. вот он гладит уличных котов, чёлка падает ему на глаза, и он помещает в этих котов всю невысказанную нежность, что скопилась на кончиках его пальцев — минхо чувствует эту нежность, находясь в метре от него, и бережно добавляет в избранные только что сделанные фотки. но если присесть рядом с котами и ним, положить руку хану честно на сердце, потому что минхо безумно хочется, то в его глазах появится мутный страх и нерациональная пустота. хан отшатывается от касаний, садится на землю и спугивает котов. из кармана его толстовки падают и рассыпаются наушники. минхо остаётся сидеть в том же положении, протягивая руку к несуществующему сердцу хана. — прости. в последнее время у меня проблемы с вниманием. минхо кладёт ладонь на асфальт. — ты не один, джисон. круглые глаза заглядывают в кошачьи. иногда хан забывает, что с минхо можно и не притворяться. он чувствует, как существо рядом хочет защитить. чувствует, как красная ниточка тянется от солнечного сплетения к чужому. они как будто знали друг друга несколько жизней до, но хан не вспомнит ни одного полноценно-серьёзного разговора между ними. однако он достаточно внимательный ловить на себе изучающие взгляды время от времени. сейчас минхо поднимает руку и тянет к хану. джисон крепко берет её и поднимается следом, и этот жест для него значит больше, чем он сам мог бы представить. минхо совсем его не знает. все, что у них есть, — одна 2kids комната, одна паничка хани и мириады касаний-взглядов. хан знает, минхо очень избирателен в вопросах прикосновений. знает, что минхо выбрал его, как выбирают читать до рассвета книжку на балконе вместо сна — теплое чувство дома. и не сказать, что у этого чувства есть начало. оно вращается внутри и снаружи вселенной. оно было всегда внутри них обоих. оно взаимно. но черт бы побрал людей научиться разговаривать. им что, мало было просто быть рядом и бить друг друга палками, если что-то бесит? ох, минхо бы точно предпочёл такую коммуникацию словам — разговаривать о чувствах он совсем не умеет. его никто не учил. они идут в общежитие в тишине. тишина давит минхо к земле, свешивается гирями на сердце (хуже мальчишки, который тебя ненавидит, только мальчишка, который любит?), застилает туманом глаза. хан берет его за руку. улыбается нежно, смотрит на их переплетенные конечности. и минхо перестаёт сомневаться. конечно, страх не уходит — страх вечен, он делает нас живыми. но сердце пропускает тёплый удар. он сжимает руку в ответ, поглаживая большим пальцем кисть хани. они обязательно поговорят потом. сейчас в их расписании на слова нет времени.

***

— у тебя бывало когда-нибудь, что ты чувствуешь себя недостаточно сильным для того, чтобы быть рядом с близким? хенджин забавно фыркает себе под нос, явно смирившийся с чем-то, еще не до конца понятным минхо. — сейчас я чувствую это каждый день. — о, не знал, что ты умеешь симпатизировать кому-то, кроме себя. благо, джинни иногда коротит от серьёзного ли, поэтому подушка благополучно не летит кошечковому собеседнику в моську. он только драматично вздыхает. — я просто не хочу думать об этом, иначе я умру от чувств. я просто..рядом? да, я не всегда могу сказать подходящее слово, чтоб как чанбин-хен, и все проблемы тут же исчезли. но иногда и не нужно разговаривать, чтобы стало легче, знаешь?

***

по коленям ползут царапины, ноги так сильно устали. сколько он бежит? глаза затянуло слезами, лёгкие горят, а боль в груди с каждым вдохом пульсирует в тело. он выбегает на поляну, спотыкается о корень дерева и проезжает щекой по земле. падение странно успокаивает, возможно, виной удар головой, а может, он просто устал бежать. в конце концов, до родной планеты расстояние слишком большое. он лежит так, пока не находятся силы выдохнуть. корни оплетают его тело, будто дерево извиняется перед ним за притупленную от падения боль. он поднимает взгляд. кора вихрями ползёт по мощному стволу, нежно касается ветками листьев. дерево явно старое, несколько сотен лет стоит, а зелень свежая, будто рожденная только этой весной. "листьев гораздо меньше, чем должно быть на таком дереве", думает про себя он и кладёт ладонь на корень, поднимаясь. дерево вздыхает. он подходит к дереву, оно внутренностями трещит в ответ, приветствуя. мол, я так рада видеть тебя, родной, наконец ты пришёл. утомился, наверное, столько бежал. присядь рядом, переведи дух. может, и захочешь остаться? он так сильно устал. растения, сговорившись, заслоняют собой выход, и он не может вспомнить, откуда пришёл. веки тяжелеют, дерево поёт ему колыбельную, и он усмехается - ему так знакомы эти тёплые манипуляции - как одеяло после будильника в школу, когда не хочется отпускать кроватное тепло, и ты просишь маму позволить поспать всего пять минут...он сидит у корней, чувствует фантомное пуховое одеяло и уговаривает себя поддаться, остаться на десять. дерево продолжает баюкать, слишком много любви и снов в этом мальчишке. и воспоминаний. — хорошо, не плачь, я останусь с тобой, — говорит он, поглаживая корни, — но это последний раз, чагия.