the end of our fingertips

первое время было очень страшно. страшно, потому что не было инструкции, что делать с чувствами другого человека, которые ты абсолютно не понимаешь и видишь в первый раз. страшно, потому что ты парализован в этой невозможности помочь, сказать хоть что-то, хочется только сжаться в сингулярность (сжать его с собой) и проснуться, когда взрыв кончится. конечно, минхо тогда не знал, что научится с этим жить. что ему захочется это проживать. потому что эти чужие и непонятные ураганы станут чуть ли не самым важным аспектом его довольно скучной жизни. а пока он стоит за дверью, вслушивается в каждый вдох и ломает себя на части. какого черта вообще даже думать о возможности быть рядом с человеком, если ты настолько чужой для его мира? настолько обычный, что не в состоянии взять себя в руки и открыть блядскую дверь? какой же ты трус, ли минхо. он идёт в свою комнату и оседает у стены. неприятный металлик вживается в его конечности, что лино безвольно опускает. он знает, остальные нашли бы нужные слова, силы на объятия, но не он. руки дрожат, и он усмехается — того и гляди, сам станет, как хани со спектром всевозможных тараканов в башке. минхо всегда было недостаточно. это вообще его любимое слово, честно говоря. ему было недостаточно любви от близких, а другим было недостаточно его самого. теперь же он стоит за стеклянной стеной, и у него недостаточно сил её пробить. недостаточно времени, чтобы понять, как спасти родное существо от тьмы. недостаточно глубины, чтобы эту тьму разобрать по кусочкам. кто бы сказал ему, несчастному ли минхо, что не менее счастливому хан джисону вообще никуда не сдалась эта помощь. как будто друзей вокруг мало, чтобы ему помочь.

***

спустя год после дебюта с минхо выветрилась мальчишеская трусость. вот только недостаточно быть не перестало, и теперь он сам не мог понять, чего. он не знал, когда у этого пушистого чувства появилось начало. он привык к нему, как привыкают к новой свежей квартире или взятому из приюта котёнку — хочется вдохнуть поглубже, но боишься, что сломаешь усы или дверь по щеке цапнет, потому что открывается в другую сторону. лино не хотел и не пытался загонять себя и свои ощущения в рамки — ему нравилось просто чувствовать, нравилось кормить щекастое чудовище чизкейками и держать его за руку, ещё бы он был против. но ребра резало уродливое недостаточно. они все ещё знали друг о друге, как знали о них остальные члены их мальчикового семейства. они медленно и нежно снимали друг с друга замочки с секретами, не всегда с первого раза подбирая ключи. и ошибки тоже были приятными. — ...и когда я уехал сюда, мне долго пришлось привыкать к тому, что нужно буквально заново учиться ходить. знаешь, почему я уехал? я просто взорвался. они не верили в меня, а я верил в мечту. я сбежал, и в этот раз мне повезло. но я все ещё был один. с мечтой, но один. я был на грани, чтобы послать все и сдаться. минхо тихо улыбается, вспоминая годы с семьёй во времена старшей школы. он обнимает себя руками, медленно моргает и задерживает взгляд в пустоте. пустота начинает ему отвечать. — моей маме собственная гордость дороже меня и неё самой. забавно, правда? меня всегда убивало это в ней, мне казалось, гордость — это про самолюбие, но она совсем себя не любит. мне иногда кажется, что её мир держится только на моей любви к ней. хотя она никогда этого не поймёт. конечно, мама любит меня, её забота во многом спасала мне жизнь, но я понял, что мало толку от любви человека, который не любит себя. она может годами не замечать каких-то воспалений на коже, только если они не начнут угрожать ей смертью. она не возьмёт себе выходной, когда устанет, но она будет жаловаться мне, что устала. она действительно верит, что живёт для себя, но это ложь, она живёт ради меня, отца и дома. а я ничего не могу сделать с этим. я не могу с ней поговорить. я не могу вдолбить ей, что забота о себе это не мыло по акции и краска для волос. она закрылась и не слышит, она безумно упертая. и да, я действительно похож на неё. но, блять, разница лишь в том, что я живу в другом времени. меня воспитала не только мать, но и друзья, школа, обстоятельства, просто люди вокруг. я глотаю все, что происходит, пытаюсь понимать, видеть и вслушиваться. я понимаю, когда не прав, и могу это признать. а она права всегда — потому что у неё опыт, и ей от жизни нечему больше учиться. год назад мне стало по-настоящему страшно, потому что я понял кое-что. я понял, что стал мудрее собственной мамы. мне было так паршиво, потому что в моей голове образ матери очень романтизирован, или, возможно, я всегда хотел, чтобы она была такой, какой она не могла для меня стать, и я почти поверил в этот образ. я показывал ей любимые фильмы, рассказывал про больные для меня книги, новые увлечения, но ей было все равно, либо она просто этого не понимала. когда она перестала осознавать морали самых очевидных киносюжетов или причины моих тяжелых решений, я сдался. я понял, что перерос её. и это было худшее чувство на земле. я никогда не ощущал себя так одиноко. — блять... на самом деле, хану понадобилась минута тишины, чтобы среагировать. конечно, он прекрасно знал и видел, как пустота жуёт минхо прямо во время их импровизированного свидания, и пускай джисон опытный — жизнь со своей пустотой даёт плоды — чужая пустота ощущалась совсем другой. она вытянула длинный палец, пригрозив хану, заставив думать прежде чем делать. само собой, он прислушался. пустота не требует опоры. хан садится на коленки перед ногами минхо и берет в свои ладошки его руки. они до жути холодные — пустота часто морозит — и легко дует на них, обращая внимание лино на себя. тот смотрит одичало, страха нет, только теплота и любопытство, и джисон цепляется за последнее. разжимает ладони снежного человека и водит по линиям маленькими пальчиками. — ого, смотри, тут написано, что у тебя будет трое детей. минхо вглядывается в ладони — в пальцы хана на них — и, о чудо, совсем ничего не видит. — а ещё тут написано, что твоя жизнь будет очень долгой и хорошей, ты будешь звездой на сцене и самым лучшим танцором в Корее. — там так написано? — без понятия, — смеётся хан джисон и прижимает ладони минхо к своим щекам. внутри одна большая пустота разрывается на тысячи маленьких и счастливых ли минхо.

***

он просыпается от того, что мокрый нос тычется ему в щеку. собак здесь не было никогда, но сейчас ему все равно, он смеётся и ласково треплет по макушке пушистое существо. мягкая шерсть перестаёт щекотать шею, и большое нечто плюхается под его бок. он открывает глаза. в некоторых местах у сказочной собаки прозрачная кожа. кровь вьется по ребрам и ногам, блестит на солнце. у пса длиннющие уши и два хвоста, голова лежит между лап на корнях чагии, дышит тяжело и сопит. он проводит ладошкой по голой спине, и на ней остаётся красный след, который спустя секунды исчезает. он пугается, но собаке приятно. он бежит в домик за водой и расческой, а когда возвращается, волк сидит, прижимается головой к дереву, а в горле у него сквозная дыра. он понимает, что так быть не должно, и касается собачьей шеи. рана старая, уже обросла кожей, но болит так же, как и в первый день. волк виновато поднимает на него голубые глаза. — ты зачем подрался с ними? я же просил тебя, не забирай мою боль себе. я сам смогу нести её. почему ты никогда не слушаешь меня? волк смотрит внимательно, ждёт, когда ему расчешут хвост, кладёт свою большую пушистую лапу на корни и лижет в щеку. я всегда буду тебя защищать, говорит он. я всегда буду делить с тобой твою боль. волк...улыбается. задирает голову, смотрит на новые листочки у чагии и уходит в лес, оберегать.