And love can burn like a cigarette

Снежинки оседают прямо на подрагивающие ресницы, на покрасневший нос, и Саэ непроизвольно, но тихо-тихо чихает, опускает взгляд на землю — ногой отпинывает снег на ступени ниже. Слышится щелчок зажигалки — Итоши поднимает голову на собеседника рядом, своими светлыми донельзя глазами прослеживает за маленьким огоньком, которым зажигается сигарета. Мороз на улице — натуральный ужас, и стынет абсолютно всë — от самой макушки до пальцев ног. Молчаливо, только лишь встретившись глазами, мелькает в одной из пар проблеск намёка на предложение, но Саэ тут же отворачивается — пшикают газы в железной банке при открытии. Лоренцо забавно шмыгает носом и смахивает со своих тёмных волос белоснежные снежинки, чуть наклонившись. Саэ не замечает, что улыбается, пускай и одними уголками губ, пускай и скрыв их за холодом железной банки, не замечая совсем вкуса — сейчас всевозможные рецепторы и органы чувств сосредоточены исключительно на зрении. Точнее, на очаровательных ямочках, на блеске в родных глазах, на щетине, что неприятно колется при поцелуях — но это столь незначительно, что можно потерпеть; изюминка даже, своя, особенная и только ему присущая. Правда, не ему, не только ему на самом деле, но плевать — Итоши отмечает звёздочкой в мысленном списке людей, на гугл-картах красным маркером отмечает его улицу, дом, хотя и не приходит — тусуются в основном у него, игнорируя бурчание Рина и обещания подарить Дону бритву, или около, а можно и под, крыльцом знакомого подъезда. А можно и на скамейке рядом, с вычерченными на ней перочинным ножиком линиями, если там, конечно, нет ворчливых бабок, обсуждающих очередную сплетню про то, что Наташка из двадцать шестой квартиры залетела от неизвестно кого — Саэ не вслушивается, проходя мимо. Можно в автобусе, желательно на месте у батареи — обычно это прямо у спинки для инвалидов. Тёмным вечером особенно, положив голову на подставленное плечо, приятно смотреть на освещенное бликами фар, магазинных вывесок и ламп лицо, на отблески света в чужих волосах, до которых так хочется коснуться, провести рукой, как расческой, может, накрутить на палец, но Итоши неизменно одергивает себя — не здесь, не сейчас, не на людях. Одергивает себя даже когда одни, когда в закрытой комнате, хотя очень хочется. Потрогать, очертить подушечками, нет, кончиками пальцев аккуратные черты, которыми привлекательными находит только он; прижаться губами к чужим, к каждому симпатичному уголку, согреть руки о тёплые щеки и усыпать их комплиментами, утопить в вычурных описаниях, будто те — вещи невероятные, человеком не могут быть созданные. А в ответ увидеть такую желанную улыбку и прищур блестящих глаз, отражающих, не хуже зеркала, его самого и едва заметный на скулах румянец. Но вольности себе такой не позволяет, — и самому же хуже — молчит, смущается, когда сам Дон на то подталкивает и вот здесь уже сопротивляться бесполезно и глупо. Толку-то от воздержания, если ты не давший обет монах? А Саэ вообще неверующий, — в бога так точно — однако крестик носит, и, плюя с высокой колокольни, показывает его Лоренцо — хотя не то, чтобы только его, и не то, чтобы это было самым интересным во всем обнажённом теле, но Дон подмечает и лыбится ещё больше, нежно обводя изгибы покатых плеч, одними губами целует в угол челюсти, вызывая мурашки и заставляя волосы на затылке подняться, сердце затрепетать и покраснеть, хотя едва-едва, но все же видно, и оттого стыдно, неловко почему-то. Зато стоять вот так, скрываясь от снегопада только чтобы все равно высунуть голову из-под крыши подъезда, не стыдно, не неловко, комфортно в какой-то степени, может, даже больше, чем он думает. Топтать ногами растаявшую слякоть, думать о чем-то своём, переглядываясь лишь иногда, ловить взглядом чужой с сопутствующей улыбкой. Не переговариваться, нет, просто молчать, но быть с тем, кто важен. Отвлекается тогда, когда слышится пиликанье домофона при открытии двери. Итоши оборачивается и лениво оглядывает физиономию соседа, здоровается уважения ради, но тот лишь кивает, сунув руки в карманы, чтобы побыстрее направиться к своей машине на недалёкой парковке. Оборачивается на «собеседника», но того, на удивление, нет — теперь он слева, придерживает дверь рукой и в приглашающем жесте указывает внутрь подбородком. Саэ без сопротивления следует в подъезд. Едва ли там тепло, кажется, холоднее — Лоренцо тут же встаёт у батареи и запрокидывает голову к потрескавшемуся потолку. Саэ оказывается напротив, пытаясь прочитать в чужом спокойствии намёк, предложение, вопрос, да что угодно, хотя бы отдалённо похожее на знак к разговору, но начать говорить самому — неа, спасибо, перетерпит. И без разницы, что молчат его комфорта ради и спокойствии в тишине. Говоря начистоту, с ним и молчать уютно. Ничего так и не разглядев в полуулыбке бледных губ, переключается на жестяную банку в руках, покачивает из стороны в сторону неопределённо. Сизое облако табачного дыма стремительно в воздухе растворяется, когда его выдыхают, растворяется вместе с едва ощущаемым теплом выкрашенной в безвкусный цвет решётки, за которой скрывается источник отопления, когда отстраняешься. Облупившаяся отвратно-зеленая краска на стене легко отрывается, когда Саэ от скуки поддевает её ногтем и крошит до мелкой-мелкой крошки в покрасневших и едва работающих от холода пальцах. Его мягкие и синеватые губы осторожно прижимаются к леденящему железу банки, отпивая дешёвое спиртное и слабо хмурясь. Взгляд бросает в глаза напротив и подходит ближе, только чтобы в очередной, ещё один многочисленный раз, который, вероятно, повторится ещё несколько, сказать: «Какая мерзость, почему ты это выбрал» и прижаться к губам Лоренцо, дабы «перебить вкус пива твоими хуевыми сигаретами». И сам не уверен, ложь это больше для него или себя, оправдание или действительно правда. Но разве может быть это истинной, когда сердце в ушах стучит, и трясутся кончики пальцев? Итоши ставит руки по обе стороны от его бедер, грея ладони об батарею, — хотя знает ведь, ничто, кроме щёк чужих, не согреют — а губы — об его, греет вместе с душой, прижимаясь теснее и ловя его язык своим. Чувствует его тепло через множество слоёв одежды — жмется еще ближе. Поставленная на пол банка грозится упасть и разлить содержимое, когда Саэ неосторожно касается её ногой, но ему откровенно плевать. Даже так, совсем чуть-чуть привставая на носочках, Лоренцо для удобства так или иначе наклоняется, свободной рукой приобнимает за талию и делает быструю затяжку, дым выдыхая прямо в чужой рот, чтобы с усмешкой после выслушивать подъебы про цыган. Никогда не надоедает. Нехотя отстраняясь, Саэ глядит на съехавшие манжеты куртки, прямо на перебинтованные запястья — хмурится привычно и тянется, но останавливается на полпути, и просто переводит укоризненный взгляд на Лоренцо. — Да отец розочки подарил, это так мило, — он небрежно пожимает плечами и беззаботно улыбается, как будто бы и не он переживает ужас в месте, которое должно зваться «домом». «Дом — это место, где тебя всегда ждут» — говорил сам Дон, когда младший брат Саэ приветствовал его едва не хуже, чем родной отец. — Но это не твой дом, — недовольно скрестил тогда руки на груди Рин, уперев в него презрительный взгляд. Лоренцо лишь поправил воротник водолазки и прошёл дальше, игнорируя того, как мелкую, не стоящую внимания мошку, и от этого младший Итоши взбесился ещё больше. Но прежде, чем тот успел что-то вякнуть, Саэ посмотрел на него холодным взглядом, и Рин заткнулся, не успев и звука вымолвить. — По крайней мере, хотя бы здесь меня ждут, — мягко произносит он, наклонившись так, что их лбы разделены слишком крошечным расстоянием. — В убогом подъезде? — поддразнивает Саэ, прищурившись, а Лоренцо в ответ тихо усмехается и наконец прижимается к его лбу своим. Итоши даже через куртку и свитер чувствует, как сердце отбивает ускоренный стук. Чувствует приевшийся запах табака, смешанный с зимним морозом и каким-то там одеколоном, который Дону подарил ещё одноклассник, имени которого не вспомнит ни один из них. Хотя, казалось бы, и выпускной недавно был, и тёплые летние вечера с рыже-красными закатами. Зато теперь россыпи звёзд видны лучше, если, конечно, выключены фонари, как обычно бывает только в деревнях после двенадцати ночи, когда классикой стало выкручивать рандомные настройки, указанные по первой ссылке в гугле, до нужных чисел и ставить телефон в банку, — своеобразный штатив, но лучше, чем дрожащие руки — а её саму — на высокий наст. А потом стоять и ждать, слушая завывания ветра и щелчки камеры, скрип и хруст снега под подошвой ботинок. Выходило, как правило, криво и смазано, и лишь иногда что-то сносное, но они повторяют это из раза в раз, настолько, что Лоренцо уже знает лучшее положение и более удачную диафрагму. Хотя Саэ больше нравилось — и нравится, если говорить совсем честно — фотографировать не одинаковые точки на небе, а тёмные кудри любимого в свете зажигалки и вспышки камеры, потом минутами-часами рассматривать блики на фиолетовых кончиках его волос и отблески огня в глазах, щеках, губах. На душе теплеет само по себе, Итоши чуть не расплывается в улыбке, глядя на чужую, но сдерживается, отвлекается обратно на перевязанное запястье и тянет к себе, проверяя, не кровоточит ли и как туго повязаны бинты. Лоренцо ожидаемо не сопротивляется, со спокойным лицом выдерживает его взгляд, метнувшийся неожиданно к нему, прямо в глаза, прямо в сердце — трепещет так, что, кажется, жители многоэтажки услышат и пойдут жаловаться на шум, но десяти вечера ещё не щёлкнуло на часах — Дон успел проверить в телефоне— ещё можно. Лоренцо однажды сказал ему: «позволь сердцу говорить», но Саэ как услышал, так оно и заело в голове надоедливой пластинкой или бесящей рекламой во время прослушивания музыки в пресловутом ВК. Крутится в уме, на языке, ползает по стенкам черепной коробки и разъедает мозг. Хочется сказать, но страшно, стыдно, неловко. Хочется сказать, но как будто за язык кусают. Саэ принимает решение выражаться другими способами. Неожиданно для Дона и себя самого, он мягко, почти не осязаемо касается губами перевязанного запястья, сплетает холодные пальцы со своими. Поднимает глаза, ища намёк на неодобрение, но, не увидев, целует комок переплетённых рук. Лоренцо осторожно, будто боясь спугнуть, кладёт руку ему на затылок и притягивает к себе, украдкой чмокает в уголок губ, затем прижимая его рыжеватую голову к груди. Саэ жмется щекой, не глядя пытаясь найти батарею — находит чужое бедро и тихо фыркает, тут же убирая руку и с самым что ни на есть серьёзным лицом закрывая глаза, вслушиваясь в мерное дыхание и негромкую усмешку. После нерешительным движением скользит ладонью и находит чужую, переплетая и их. Трудно познать его нежность в неуверенных касаниях, в неоднозначных взглядах, зная, что в них заложены сотни-тысячи невысказанных слов, хранящихся глубоко, чуть левее центра его груди. Но Лоренцо может — может и практикует, радуется и любит. Итоши смотрит, как догорает в тонких пальцах сигарета — догорает, неизбежно осыпается пеплом, как и его любовь. Но Саэ знает точно — Лоренцо тушит спичку только за тем, чтобы разжечь огонь.