Ходящий тропами вдоль ветвей древа Сущего

Французская Ривьера встретила Люциуса ярким солнцем, легким морским бризом и одуряющим запахом цветов. Неожиданная жара опалила так, что немедленно захотелось нырнуть в тень и выпить чего-нибудь холодного. Бросив использованный порт-ключ на пристенный столик, он пошел по пустой террасе в сторону купальной зоны.

*

Как всегда в это время суток, в поместье Малфоев царила праздность. Бенезет, абсолютно нагой, плавал в бассейне, супруга того Оливия, в весьма откровенном платье, сидела на бортике спустив ноги в воду и что-то экспрессивно рассказывала. Их родственники и гости, расположившись на шезлонгах в тени парусиновых зонтов, распивали вино и лениво перекидывались репликами. Одна из кузин Люциуса, заметив его издали, с улыбкой поднялась навстречу: — Ах, Люци, как я рада тебя видеть! — Здравствуй, милая, — он обнял родственницу и позволил поцеловать себя в щеку. — Наслаждаетесь послеобеденным солнцем? — Сиеста! — рассмеялась та и потянула его за руку к остальным. Люциус жал руки, обнимался, отвешивал ни к чему не обязывающие комплименты, отдавая дань приличиям. Местные сплетни даже смогли его ненадолго увлечь, особенно в язвительном исполнении хозяина дома и под бокал белого вина со льдом. Страстная Оливия попыталась затащить в воду, но Люциус не спешил подставлять лишь недавно окончательно зарубцевавшиеся шрамы солнцу. Зато с удовольствием подкатал брюки и разулся — в такой жаре обувь ощущалась воистину как испанские сапоги. Когда обмен любезностями все же пошел на спад, он откланялся, направившись на поиски жены и сына.

*

Искать долго не пришлось. Его семья расположилась на пледе в тени самого раскидистого дерева в саду: Ригис дремал в люльке под присмотром домового эльфа; Нарцисса занималась очередной вышивкой, периодически поглядывая на сына. Люциус любовался, отмечая перемены, произошедшие с его леди не иначе как под влиянием материнства. Ветер играл белокурыми локонами, выбившимися из свободной прически. Время от времени Нарцисса подхватывала и, накрутив на палец, возвращала прядки на место. Спустя несколько минут те снова выпадали, и все повторялось. Он шагнул и, нагнувшись, мягко обнял жену за плечи. Осознав, кто стоит позади, та радостно улыбнулась и прижалась щекой к его руке: — Люц! С возвращением. — Здравствуй, моя леди. Он устроился рядом и погладил сына по пухлой розовой щечке. Коснулся губами виска жены у самой кромки пахнущих морем и флердоранжем волос, огладил тонкие, покрытые легким загаром руки и стиснул ту в объятиях. Он скучал по ней. По ним обоим. — Как вы здесь? — Как всегда. Спрятав шитье в корзинку, стоявшую у ног, Нарцисса привалилась к его боку и принялась рассказывать: — Бенезет с Оливией спят до обеда. Потом валяются с вином то в одной части поместья, то в другой. В перерывах между этими «важными хлопотами» занимаются сексом и едят. Иногда исчезают по делам, но это редкость. — А ты? Нарцисса начала загибать пальцы как маленькая, явно поддразнивая: — Работаю над новой коллекцией; вышиваю тебе защиту на сорочках; играю с сыном; читаю; общаюсь с местным обществом. И с охраной — тоже, они приносят много новостей из Британии. — О, мне даже интересно послушать, — Люциус хмыкнул и, не выдержав, перетянул Нарциссу к себе на колени, добавив внезапно охрипшим голосом: — Возьми Ригиса. Наблюдающая за ними эльфийка тут же понятливо вытащила малыша из люльки, передавая в руки матери. Сын заулыбался ему, смешно заакал, пуская слюни. А стоило чуть замешкаться, как маленькие пальчики схватили Люциуса за растрепавшуюся косу и потянули ту в рот. Смеясь, он обменял свою шевелюру на поданную все той же эльфийкой соску. Нарцисса ласково поцеловала его в щеку и, уложив голову мужу на плечо, начала тихо рассказывать, что же поведали оборотни. По всей видимости, та прекрасно поняла, что может говорить любую ерунду, что ему просто важно слышать голос, быть рядом с ней и их сыном. — Как там тетя Вальбурга с дядей Орионом? — окончательно исчерпав запас новостей, спросила Нарцисса. — Относительно неплохо. Дом на Гриммо в осаде конечно, но все здоровы, — ответил Люциус, протягивая сыну палец. Тот радостно стиснул добычу в кулачке. — Леди Вальбурга при нашей прошлой встрече грозилась лично стереть осаждающих в порошок — во время последней атаки фасад особняка изрядно подпортили. Твой кузен после окончания школы занят преимущественно тем, что курсирует между родным домом и жилищем одного из моих оборотней. — Тот школьный друг? — с любопытством спросила Нарцисса. — Теперь еще и любовник, — ухмыльнулся Люциус. — Видимо, мальчик в Кассиопею уродился. В ответ та захихикала. Ригис тоже засмеялся, роняя соску, а потом икнул и тут же вздрогнул, испугавшись собственного действия, забавно округлил светлые глаза. Люциус пощекотал тому животик, заставляя снова улыбаться и ерзать. Тихо заметил: — Он уже так вырос. — Я собрала для тебя воспоминания об этих месяцах, — Нарцисса погладила сына по белокурым волосикам. — Самое интересное из жизни наследника Малфоев. Люциус благодарно поцеловал свою леди в лоб.

*

На время своего пребывания на Ривьере режим дня британский лорд Малфой решил перенять у своего французского дядюшки. Люциус спал до неслыханной для него ранее отметки — десять утра, после его неизменно будила Нарцисса. Поднявшись, он не спеша принимал прохладный душ, завтракал, а потом, как истинный сибарит, устраивался на шезлонге у бассейна и как хороший отец укладывал на себя сверху маленького сына. Иногда к ним присоединялась Нарцисса, иногда — кто-то из родственников или их гостей. Раз в несколько часов они разлучались ради еды и иных нужд, но в остальном свои дни Люциус упорно проводил с наследником, исправляя ошибки прошлого. В иной ветви у него вечно не хватало на детей времени: бизнес; восстановление репутации Малфоев после первого падения Волдеморта; политика. Сыновей он видел только во время трапез и на обязательных занятиях. Потом был Хогвартс; потом — новая война; а потом его дети умерли один за другим. Тогда, заливая горе алкоголем, Люциус даже не мог вспомнить: как каждый из мальчиков выглядел в год, в два, в три? Когда сделал свой первый шаг? Сказал первое слово? Все это он пропустил. И перемещаясь в эту вероятность, пообещал себе, что больше подобного не допустит. Потому сейчас его главной заботой было: никакой суеты, шезлонг и довольный всем младенец на груди. Вечера же, когда сын уже спал, Люциус отдавал жене. В этой вероятности благодаря одержимой заботе Северуса первая беременность далась его леди довольно легко. Не случалось ни упадков сил, ни длительного магического истощения. Ни эмоционального раздрая, что безмерно радовало Люциуса и позволяло длить их совместные часы.

*

В один из таких вечеров, довольно поздно, устроившись полулежа на его кровати, Нарцисса попросила: — Могу я посмотреть? И Люциус без сомнений скинул тонкую батистовую рубашку, позволяя в деталях «насладиться» зрелищем. Нарцисса придвинулась поближе, чтобы как следует рассмотреть последствия ожогов. Кончики тонких женских пальчиков скользнули по ребрам. Его левый бок больше не покрывала отталкивающего вида мешанина красно-бурой плоти, похожая на неведомого паразита, приросшего к телу. Остались только белесые рубцы и странного вида рытвины, расползшиеся сзади почти до крестца, а спереди — до чуть выпирающей тазовой кости. Наконец оторвавшись от осмотра, Нарцисса улыбнулась дрожащими губами, не переставая гладить более почти нечувствительную кожу: — Теперь тебе больше не удастся скрывать свой главный секрет. — Какой же? — Что на самом деле ты сошел в этот мир с одного из полотен эпохи Ренессанса, — та осторожно провела ладонью от ключицы к плечу. — Неизвестное творение Тициана. Люциус фыркнул, не без оснований полагая, что его леди решила, будто он нуждается в утешении. Потянулся к переносному столику за бокалом вина и все же уточнил: — Почему? Нарцисса тоже подхватила свой стакан с соком, стоявший там же. — Стала видна фактура, — тепло отозвалась та, — следы движений кисти, мазки. Люциус рассмеялся. Стакан столкнулся с бокалом с мелодичным перезвоном. Он сделал небольшой глоток, смакуя букет. — Если руководствоваться твоей логикой — на руке у меня проглядывает грунт. — И протянул ту для более подробного изучения. То, что сотворил с его телом Северус при поддержке мэтра Бовари, невозможно было назвать иначе, как чудом. Вместо висящей плетью, частично лишенной мяса и белеющей костями, сейчас, спустя полгода, он мог похвастаться вполне функциональной конечностью. Нарцисса провела пальцами по неровностям шрамов, пряча за ресницами заблестевший влагой взгляд: — Странно, что новая кожа получилась такой… волнистой. — Меня восхищает само наличие таковой. — Как и пальцев, я полагаю? — чопорно уточнила та и рассмеялась, нервно и облегченно. — В пальцах меня поражает подвижность, — мягко улыбнулся Люциус, высвобождая ладонь из аккуратной женской хватки. — Становиться правшой насовсем я совершенно не планировал, потому чрезвычайно рад, что снова могу держать перо привычным образом. Все-таки не выдержав, Нарцисса всхлипнула и утянула его в крепкие объятия. Оставалось лишь смиренно успокаивать. Люциус Малфой всегда был красив и обманчиво изящен. Серебристый шелк волос; белая гладкая кожа, тронутая лишь легким румянцем; четко очерченные бледно-розовые губы; светлые, но глубокие глаза, с по-лисьи вытянутыми вверх уголками. Лишенный природой ярких красок, в своей привлекательности он сделал ставку на изменчивость и эфемерность. Даже несмотря на естественные возрастные изменения, ему удалось удержать тело на тонкой грани между явной мужественностью и андрогинностью. Он вылепил из себя идеальный образ, достаточно гибкий, чтобы с легкостью примерять почти любые маски — этакий человек без пола и возраста. При нужде становясь неприметным, в остальное время он оставался незабываемым, вызывающим восторг и желание в представителях обоих полов. Внешность была его излюбленным инструментом для манипуляций, но теперь красивая картинка потрескалась так, что не залатать. Было бы ложью сказать, что несколько месяцев назад Люциус сам мог смотреть на себя в зеркало без омерзения. А уж о том, чтобы использовать собственное тело для соблазнения, речи и вовсе больше не шло. Обмен увечья на уродство он без сомнения считал выгодным, и все же наличие последнего сильно било по его гордости и чувству прекрасного. Терять активы лорд Малфой не любил. Наплакавшись, столкнувшаяся с реалиями происходящего сейчас в Британии в целом и с ним в частности Нарцисса наконец затихла. Люциус осторожно увлек ту на кровать, укладывая себе под бок. Его леди нуждалась в заботе, и он не мог ее оставить. Догадливый Добби сию же минуту принес хозяйке одежду для сна, а когда ни лорд, ни леди не шелохнулись, погасил в спальне свет. Все еще жмущаяся к Люциусу Нарцисса пару раз порывалась продолжить разговор, но, не получив поддержки, постепенно расслабилась и наконец заснула. Он же, зная, что без снотворного все равно скатится в очередной кошмар, предпочел поразмышлять.

*

Нарцисса проснулась по обыкновению рано. Чуть поворочалась, ощущая непривычную мягкость матраса и духоту вороха подушек вокруг тела, и вспомнила, где находится. И как вчера совершенно по-детски разревелась над шрамами Люциуса, — «Абсолютно неподобающе!» — а позже уснула в его объятиях. Отпихнув тонкое покрывало, сбившееся комом в ногах, отчаянно щурясь, она сползла с кровати и шагнула к зеркалу, чтобы оценить масштабы своего позора. Домашнее платье, которое так и не сменила на ночную сорочку, измялось, перекрутившись на талии; длинные волосы слежались как попало и теперь кривыми завитками торчали в разные стороны; веки были опухшими. — Доброе утро, госпожа Нарцисса! Ванна готова. — Ее личная эльфийка, за годы службы выучившая распорядок дня хозяйки до мельчайших деталей, уже топталась у дверей спальни, протягивая ей лапку.

*

— Где лорд Малфой и наш сын? — поинтересовалась Нарцисса, стоило эльфийке перенести ее в личные покои. — Господин Люциус работает в восточном кабинете, юный хозяин Ригис с ним. Они оба позавтракали. Эльфийка помогла ей снять одежду и улечься в едва теплую воду. Местная жара заставила Нарциссу полюбить прохладные ванны. Пока та руководила зачарованными мочалками и мыла волосы своей хозяйки, она размышляла. Вчерашний вечер окончательно утвердил ее в мысли, что тянуть с разговором о втором ребенке нет смысла. «Моя слезливая истерика не могла не смягчить сердце Люциуса. Отказать мне после подобного ему будет сложнее. К тому же наличие еще одного наследника повысит шансы рода на выживание». — Дальше я сама, — Нарцисса перехватила метнувшееся к ней полотенце. — Подготовь пока платье — голубое шелковое, с белым кружевом — и украшения в тон.

*

Восточный кабинет находился буквально через два помещения от ее покоев. Решив не стучаться, Нарцисса тихо проскользнула в дверь. Люциус всегда оставался собой. Сибарит-трудоголик, как они с Северусом часто посмеивались в разговорах друг с другом. Ее лорд был человеком, обожавшим дни напролет предаваться удовольствиям, но при этом тот был настолько помешан на контроле за всеми сферами жизни — и прежде всего бизнесом, — что практически не оставлял себе времени на отдых. Вот и сейчас тот, обложившись свитками и стопками пергаментов, что-то тщательно сверял в записях. Стоявший рядом, на банкетке, Добби периодически подсовывал своему хозяину то один лист, то другой. Не сосчитать, сколько раз она видела Люциуса таким, менялись только декорации. Кроватка с Ригисом стояла неподалеку, у распахнутого настежь окна, чтобы малыш мог наслаждаться свежим воздухом и смотреть на облака, если не дремал под присмотром няни. Нарцисса неслышно подошла к сыну и, увидев, что тот сладко спит, осторожно погладила по крохотной ручке. Оградив эту часть кабинета заглушающими чарами, направилась к Люциусу: — Доброе утро, мой лорд. Легко поцеловав того в щеку и погладив Добби по голове, она устроилась в кресле напротив заваленного бумагами стола. — Доброе, моя леди. Сегодня Вы ослепительнее обычного. — Тот с лукавством во взгляде и явным удовольствием оглядел ее фигуру. — Услаждаю взор своего супруга, — отозвалась Нарцисса. Эти пикировки были нечастой, но оттого не менее приятной игрой для двоих. — Тогда Вам стоило прийти в одних лишь кружевах от этого чудесного платья, — Люциус откинулся на спинку стула и прищурил глаза. — О, боюсь, подобную раскрепощенность могли бы неверно понять прочие жильцы этого поместья, — она поглядела кокетливо сквозь ресницы. — Тогда добраться до Вас мне было бы не суждено. — Разве что кто-то из них страдает лунатизмом и приапизмом одновременно, — усмехнулся Люциус. — На часах нет и семи утра, моя леди. Представив себе одного из многочисленных племянников Бенезета, во сне блуждающего коридорами поместья голышом и «в полной боевой готовности», Нарцисса, не сдержавшись, рассмеялась. — Если бы в этом доме творилось еще и такое, я точно сошла бы с ума, — утирая кончиками пальцев выступившие слезы, призналась она. — Согласен, это слишком экстравагантно даже для французов, — Люциус искренне улыбнулся. — Ты уже позавтракала? — Нет, сначала я хотела поговорить с тобой. — О чем же? — О втором ребенке. — Нарцисса приготовилась к отказу, мысленно уже перебирая аргументы, которые приведет в пользу своего решения. Однако Люциусу удалось выбить ее из колеи одним-единственным вопросом, произнесенным так спокойно, будто она каждый день предлагала нечто подобное: — Ты так скоро планируешь изменить Северу? Она тяжело вздохнула, понимая: тот решил не тянуть и сразу использовал самый неудобный довод. И ответила: — Северусу я напишу, что планируется обрядовое зачатие, и моя верность всецело принадлежит ему. Чего он не знает, его не опечалит. Люциус хмыкнул и отвернулся к окну. Нарцисса тоже взглянула туда. Море красиво золотилось в утреннем свете. На небе не было ни облачка, что предвещало очередной жаркий день. Они оба знали все аргументы «за» и «против», которые могли бы привести в этом споре. Чистокровность на протяжении десятков поколений — это не только повод для гордости, но и огромный риск для здоровья матери. Каждые роды, удачные или нет, могли нанести непоправимый вред телу и магии. Мать Нарциссы после третьих родов на несколько лет стала почти сквибом, с годами так до конца и не восстановившись. Чрево тети Вальбурги после рождения Регулуса могло исторгнуть только мертвый плод. Бабушка Кассиопея, как и тетя Лукреция, оказалась бесплодна. Желание Нарциссы зачать второй раз, едва встав на ноги после первых родов, граничило с безумием. Тем более новую беременность будет сопровождать не помешанный на ее здоровье и настроении Северус, а посторонний человек. Она прекрасно осознавала риски. Но и свои обязанности в статусе леди — тоже. Люциус Малфой в свое время пообещал жене не просто свободу. Что гораздо важнее — тот пообещал право выбора когда и с кем она сможет построить собственный брак. Дал ей право диктовать свои условия. Но еще раньше Нарцисса Блэк пообещала мужу троих детей. Семью, которая наполнила бы пустоту фамильного поместья жизнью и смехом. Нарцисса ценила и уважала Люциуса — своего лорда, свою родственную душу — и была готова на многое, чтобы сдержать слово. Тот не мог не понимать — она не отступится. Ригис заворочался в люльке, просыпаясь, и Нарцисса подхватилась с места, чтобы взять того на руки. Крошечное горячее тельце, прижатое к ее груди, до сих пор вызывало восторг и внутренний трепет. Ее малыш, ее сокровище. Их общая с мужем плоть и кровь, что однажды вырастет в сильного и красивого волшебника, которым она непременно будет гордиться. — А если ты умрешь, погнавшись за вторым ребенком? — Еще один спокойный вопрос ударил в спину. Нарцисса задохнулась словно от боли. Люциус умел ломать людей и не стеснялся проделывать это с и близкими, если считал, что прав. Ригис, будто почувствовав напряжение матери, тихо захныкал. — Ты не Меда, связавшая себя с принятым в род маглокровкой. Ты не Белла, вышедшая замуж за потомка русских ведунов, у которых в предках кого только ни водилось. У нас двоих все иначе. Ты готова оставить нашего сына без матери, если риск не оправдается? Страх накатил волной. Покинуть своего малыша было для Нарциссы немыслимым, что делало возможную правоту Люциуса еще более ужасающей. Она не рискнула оборачиваться, чтобы посмотреть в холодные серые глаза. Их наверняка проницательный взгляд мог окончательно сбить ее с намеченного пути. — Цисса, — вкрадчиво позвал Люциус, не дождавшись ответа. За спиной у нее зашуршали бумаги; скрипнул ножками по паркету стул; раздались мягкие шаги. Через пару мгновений плечи обхватили теплые ладони. — Нам некуда спешить, моя леди. Время еще есть. Северус очарован тобой до беспамятства и подождет столько, сколько потребуется, — как всегда нашел тот нужные слова. — Нет нужды рваться не считаясь с потерями. Люциус говорил тихо и проникновенно, склонившись к самому ее уху. Ласковые руки скользили по плечам, нежили, обещали защиту и успокоение. Так легко было согласиться с казавшимися столь разумными доводами того, пойти на поводу, найти оправдания собственному промедлению. Но Нарцисса знала, что права. Она скосила взгляд на искалеченные Адским пламенем чужие пальцы, затем перевела на их малыша. И сжала зубы: — А если умрешь ты? Если твои оборотни не уберегут Ригиса от бандитов того сумасшедшего, что бушует сейчас в Британии? Ладони на ее плечах замерли, крыть Люциусу было нечем. — Это может подождать год. Ты должна восстановиться. — Нет! — Нарцисса наконец нашла в себе силы обернуться. И Люциус отвёл взгляд. Не переставая касаться ее рук и плеч, тот долго смотрел на море, на скользящие по голубой глади яхты и лодки. И было что-то в этом взгляде, в выражении лица, в позе… Нарцисса почувствовала, что сможет настоять на своем. Впервые на ее памяти, непоколебимый в своих решениях лорд Малфой был готов уступить. — Двое наследников — вдвое больше шансов сохранить род, — прошептала она. — Их можно будет разделить, спрятать в разных местах. Блэки сумеют защитить ребенка. И пусть даже нас троих не станет, Малфои будут жить. Люциус снова посмотрел на нее, потом кивнул: — Хорошо, моя леди. Пусть будет по-твоему.

*

Еще несколько веков назад ритуалистика была одним из самых популярных магических искусств. Невзирая на общую сложность, начальная ритуалистика не требовала заучивания десятков формул, как трансфигурация, или сотен вариаций совместимости компонентов, как зельеварение. На начальном этапе изучения достаточно было чуткости и минимального следования правилам. Оттого издревле в любой, пусть и необразованной, но чтящей свою природу магической семье ребенка приобщали к ритуалам с самых ранних лет. Праздники колеса года, различные благодарения — на этих примерах маленькие волшебники постигали основы и правила взаимодействий с силами несоизмеримо большими, чем те, которыми владели люди. Соответственно, когда в более сознательном возрасте выбирали развиваться в этом направлении, они не были легкомысленны. В отличие от маглорожденных и выросших среди маглов полукровок. Именно безалаберность и, как следствие, регулярная смертность тех привели к запрету ритуальной магии. «Обманчивая легкость понимания сути происходящего, — писал в своей книге «Обряды легчайшие и величайшие» Плиний Литейский, — часто подводит юных и неопытных ритуалистов. Им видится, будто простой набор компонентов и действий способен даровать некое благо, отомстить обидчикам, приобщить к великим силам мира сего. Однако же — стоит людям или существам с подобным подходом попытаться провести хоть сколь-нибудь серьезный ритуал — их настигнет если не смерть, то болезненная кара. Ибо любой обряд прежде всего есть взаимодействие с силами неразумными, могущественными и оттого жадными сверх меры. И проводящий обязан быть осторожен, разумен и чуток в каждом своем движении». Люциуса как будущего главу рода ритуалистике с самого нежного возраста в равной мере обучали и мать, и отец. И если Абраксас разъяснял и требовал заучивать основные фигуры и цепочки рун, бестрепетно заставляя сына часами тренироваться в нанесении, то Окассия развивала чувствительность к потокам и объему магии, к реакции на то или иное действие колдующего. Он всегда был жадным до лучшего, а потому с годами простой интерес переродился в искреннюю любовь, глубокое понимание и профессионализм. Первая подготовка ритуала поглощения чужих жизненных и магически сил была омрачена для Люциуса страхом провала и скорой смерти предпоследнего родного человека, матери. Сейчас же он испытывал скорее азарт и надежду на скорое исполнение задуманного. До «канонической» смерти Волдеморта оставалась пара лет. До произнесения пророчества, которое запустит обратный отсчет, — чуть больше года. Он уже нашел три крестража, предстояло найти еще два, но он примерно догадывался, где те находятся. До финала — когда ему потребуются все доступные силы — оставалось совсем недолго. Люциус осторожно переступил очередную линию, скрупулезно сверил вычерченные знаки, поправил пару кристаллов, чтобы стояли плотнее, и двинулся дальше. Обойдя два круга, он прервался, давая глазам отдых. Эта проверка была последней, а потому самой дотошной. В прошлый раз за ним перепроверяла мать, а за той — снова он. В этот раз такой роскоши не предвиделось. Ни проверяющего, ни ведущего, все придется делать одному, положиться на собственную волю и внимательность. Наконец он добрался до центра фигуры с заключенным в кольцо алтарем. Отзываясь на прикосновение, холодный камень загудел под пальцами будто в нетерпении. Люциус выложил на отполированную поверхность последние «ингредиенты»: тонкий серебрянный стилет и пару крепких ремней. Он планировал зафиксировать собственные конечности перед последним этапом ритуала. Если боль станет совсем уж невыносимой, он хотя бы ничего не повредит и не свалится с алтаря, рискуя захлебнуться в чужой крови. Все было готово. С максимальной осторожностью проделав обратный путь, Люциус кивнул сам себе и вышел. Он отправился отсыпаться, ночь сегодня предстояла напряженная.

*

Дамокл Белби с кряхтением разогнулся и отступил от большого котла, пристроив сверху мешалку, размером больше похожую на лопату: — Знаете, Стэнли, пожалуй, я стал слишком стар для подобных зельеварческих подвигов. Выставляющий на лабораторный стол ряды пустых склянок — один за другим — Стэнли только поддакнул: — Я такие огромные котлы только на картинках видел! В нем же галлонов тридцать? — Тридцать пять, — дотошно поправил Белби и устало плюхнулся в единственное в лаборатории кресло. — Все. Теперь осталось дать зелью немного остыть, и можно будет разливать. — Мы в таком объеме даже Аконитовое никогда не варили, — попытался Стэнли продлить беседу. — Ну знаете ли, друг мой! Нашли тоже, что сравнивать! Это же абсолютно несопоставимые зелья, даже если исходить из необходимого для употребления объема, — возмутился Белби. Больше на диалог тот не шел, был, против обыкновения, задумчив и, как показалось Стэнли, расстроен. Потому навязываться он не стал, доискиваться истоков подобного поведения знаменитого зельевара — тоже. Не без причин подозревал: дело было в той самой сыворотке от драконьей оспы, что остывала сейчас в котле. Не слишком ловкими движениями Стэнли довыставил тару, сбоку от стола стопкой сложил упаковку и тоже плюхнулся на табурет, вытянув гудящие ноги. Еще час они провели в непривычной тишине без разговоров и обмена сплетнями. — Ну-с, думаю, пора начинать! — преувеличенно бодро произнес Белби, с очередным кряхтением поднимаясь на ноги. Палочка в пальцах того сделала замысловатую петлю, рассекла воздух, и зелье единой волной поднялось из котла, чтобы затем разделиться на тонкие жгуты и потянуться к фиалам, наполняя один за другим. Удивленный Стэнли едва не выронил небольшой черпачок для розлива, что успел подхватить со стеллажа. Белби от такой его реакции даже чуть оттаял, приосаниваясь. — Вы полагали, что нам придется разливать весь этот чан вручную? — снисходительно улыбнулся тот, оглаживая свободной рукой живот. — И видимо, недооценил степень вашего мастерства. — Стэнли нарочито неловко поскреб в затылке. — Тут, отчасти, стоит поблагодарить моего талантливого ученика. Юный Северус весьма грамотно подобрал некоторые компоненты, делая подобные манипуляции возможными. — Неудивительно, если знать, кто его учитель, — улыбнулся Стэнли, с облегчением начиная закупоривать и расставлять в коробки наполненные фиалы. — Вы хороший человек, Стэн, — вдруг с тяжелым вздохом произнес Белби. — Большая редкость в наше время. — Отчего же? Нет, дураков, конечно, хватает, но за эти годы мы встретили много достойных людей. — Не все то золото, что блестит, друг мой, — Белби покачал головой. — Даже наш общий знакомый далеко не так бескорыстен, как мне казалось в начале нашего с ним знакомства. — Думаю, Вы преувеличиваете, Дамокл. Мальчик старается. Хотя, конечно, ему приходится принимать очень непростые решения. Но разве его решения не приводят к путным изменениям в обществе? — Да, Вы правы, Стэн, — торопливо согласился Белби, отводя взгляд. — Конечно. Стэнли добродушно тому улыбнулся и легко хлопнул по плечу: — Все будет хорошо. Белби ничего не ответил. Стэнли спокойно расфасовал зелье по коробкам, затем упаковал коробки в сундучок с расширением внутреннего пространства и тепло попрощался с четой Белби, уже зная, о чем по приходу домой напишет Люциусу.

*

Кровь из рассеченной руки медленно стекала в чашу. Люциус терпеливо дождался, когда та заполнится на треть, заживил рану и, обмакнув в кровь палец, неторопливо начал рисовать на коже нужные символы. Лоб, грудь, живот, щиколотки, запястья. Магия в ритуальном зале заклубилась, ощутимо холодя голое тело, изморозью растекаясь по стенам. Фигура на полу, трижды перепроверенная, пока «спала», дожидаясь активирующего заклинания. Закончив, заученным жестом Люциус выплеснул остатки крови на алтарь, следом, поверх, улегся сам. Вдел в заранее прикрепленные к камню кожаные петли сначала ступни, потом кисти и плотно затянул, фиксируя себя на время ритуала. Медленно выдохнул, прогоняя страх и концентрируясь на предстоящем действе. Расслабил тело и с глубоким вдохом певуче затянул первый круг заклинания: — Rwy'n sibrwd wrthych chi, gwaed a hud… Контуры фигуры вокруг алтаря стали будто объемнее; бывшая до сих пор пассивной сила, заключенная внутри, всколыхнулась; воздух мягко завибрировал. Отрешившийся от всего внешнего Люциус принялся читать заклинание по второму кругу. Темные кристаллы начали оплывать, заполняя меловые линии и символы густой как патока кровью. В воздухе разлился насыщенный сладковато-железистый запах бойни. Магия рода Малфой потянулась к своему нынешнему лорду, готовая защитить, помочь принять чужую, отчасти даже чужеродную, мощь. Люциус затянул заклинанние в третий раз. Один из небольших полупрозрачных кристалов треснул, рассыпая вокруг звездочки искр. Затем еще один. И еще… От скрежета обломков закладывало уши, но Люциус не сбился, медленно и монотонно произнося слова. Ритуальная фигура вспыхнула, и кровь рекой хлынула из вершин к центру, заполняя все пространство внутри линий. По залу прошла волна низкого гула и разбилась об алтарь. Тело Люциуса скрутило судорогой, но он продолжил.

*

Антонин Долохов задумчиво перебирал мягкие волосы жены. Буйные кудри, против обыкновения не убранные на ночь в пучок, расползлись по их постели во все стороны, как лианы, заодно опутав и его. — Не спится? — Видимо все же ощутив прикосновение, Беллатрисса приподнялась на локте и внимательно посмотрела на него. — Думу думаю, — он накрутил на палец один из лежавших на груди локонов. — Шкурой чую, в Британии вот-вот случится какое-то грандиозное дерьмо. О том, что с большой долей вероятности в этом дерьме по самые уши будет замешан Баюн, он говорить не стал. — Давай тогда поедем вместе, — глаза его Белки вспыхнули азартом, — давно хочу развеяться! — А сына куда денем? — с наигранным смешком уточнил Антонин. — Андромеда присмотрит пару недель. Она все равно опять беременна, — тут же сориентировалась Беллатрисса, явно потешаясь над сестрой. — Такое ощущение, что у Тедда затесались индийцы в родословной! — В Британии оспа, Белка. А Тедд — идиот, что прет возможную заразу сюда. Та тут же гневно прищурилась, моментально вспыхивая: — Знаешь что, Долохов… Не дожидаясь яростной отповеди, он повалил отбивающуюся жену на подушки и страстно поцеловал. Мысль о том, что не помешало бы и той еще разок забеременеть, плотно поселилась в его голове: «Не зря же Баюн оперативно помог Нарциссе опять оказаться в интересном положении».

*

Кристина Джагсон не торопясь шла в сторону приемной министра магии. Прошедший день выдался длинным и чрезвычайно утомительным. Благо в столь поздний час министерские коридоры давно опустели, вечерующие чиновники сидели по своим кабинетам, и ей не грозило застрять в очередном обмене вежливостями. Когда до кабинета мужа оставалась всего пара поворотов, Кристина поправила затейливую шляпку, пощипала себя за щеки — чтобы Леви не переживал о ее излишней бледности — и улыбнулась. — О, какая неожиданность, миссис Джагсон. Добрый вечер. — Альбус Дамблдор тихо прикрыл за собой одну из однотипных кабинетных дверей, выходя в коридор. — Мистер Дамблдор? — вздрогнув, Кристина испуганно обернулась. — Добрый вечер. — «Только Вас здесь не хватало! Леви ведь предупреждал…» Как всегда, одет тот был экстравагантно, но со вкусом. Чтобы не смотреть в чужие глаза, Кристина уцепилась взглядом за оригинальную подвеску в белой бороде. — Я Вас напугал? — мягко улыбнулся Дамблдор. — Немного. Не ожидала встретить здесь кого-то так поздно. — Ах да. Немного заболтался со старым знакомым, — заметив ее «интерес», тот огладил бороду. Пара небольших шариков на тонких цепочках повисли ровнее. — Понимаю, — опустив глаза в пол, Кристина нерешительно сделала пару шагов назад. — Рада была Вас увидеть, но я спешу к мужу. Нам давно пора быть дома. — Действительно, уже довольно поздно. Давайте я Вас провожу, а заодно пообщаемся. Давно хотелось побеседовать с кем-нибудь из бывших учеников. — И Дамблдор неторопливо направился по коридору, не обращая внимание на ее растерянность. Кристине только и оставалось, что пристроиться рядом. — Мне казалось, что здесь таких больше половины, — делано-дружелюбно отозвалась она, радуясь, что на ходу можно не смотреть на собеседника. — Вы столько лет отдали школе. — Меня мало кто привечает как прежде, — печально отозвался Дамблдор. — Газетам удалось знатно потоптаться по моему имени. — Это никак не отменяет Ваш профессионализм и талант как педагога, — возмутилась Кристина. Она даже не врала, действительно уважая своего бывшего преподавателя. За то, что умел заинтересовать своим предметом; за дополнительные уроки и помощь, когда у учеников что-нибудь не получалось; за доброту. Но ничто из этого не отменяло факта — Альбус Дамблдор был опасен. Тот пытался запретить темную магию и обряды, стремился уничтожить древние семьи как сословие, уравняв тех с остальными магами. Понять и принять подобное Кристина не могла. Она потратила бездну сил на возрождение рода Джагсон, и теперь алтарь, пусть пока слабо, уже поддерживал их семью, защищал ее маленькую Эдению. Так что с Дамблдором им было не по пути. — Мне приятно это слышать, — тот тепло улыбнулся, ища ее взгляд. Кристина мысленно заметалась, не видя способа избежать зрительного контакта и не выглядеть при этом еще более подозрительно.

*

И тут из-за угла показался Леви: — Кристи, я… Видимо, тот мгновенно осознал, что Кристина в коридоре была не просто не одна, а с не самым безопасным магом. Взгляд Леви из мягкого в миг стал тяжелым. За несколько широких шагов тот оказался рядом, переводя внимание Дамблдора на себя. — Добрый вечер, мистер Джагсон, — поздоровался тот. — Добрый, мистер Дамблдор. Рад видеть. Мужчины вежливо кивнули друг другу. Кристина с облегчением юркнула мужу под бок, позволяя себя обнять. Дамблдор явно хотел что-то сказать, однако Леви того опередил. Обратился к Кристине преувеличенно легко, тем не менее бдительно обшаривая ее взглядом: — Милая, дед прислал уже две записки с требованием забрать у него Эдению. — Ох, она наверняка опять капризничает перед сном, — Кристина успокаивающе погладила ладонь мужа. — Извините, мистер Дамблдор, но нам действительно стоит поторопиться. Тот только махнул правой рукой с усталым пониманием, левой оглаживая бороду. В тусклом свете коридора Дамблдор выглядел безобидным стариком, которого обидели внуки, не пожелав провести время вместе. Кристина не сдержалась, шагнула вперед, выходя из-под защиты объятий мужа, и тепло улыбнулась, старательно глядя Дамблдору в переносицу с тонкой золотой перемычкой оправы очков: — Я была рада Вас повидать. Надеюсь, мы встретимся снова. Но нам и правда нужно забрать дочь, пока она окончательно не сбила режим. — И не довела собственного деда до сердечного приступа, — поддакнул Леви. — Был рад встрече, мистер Дамблдор. А потом муж непривычно целеустремленно поволок ее к лифтам. Кристине оставалось только молча перебирать ногами, пытаясь поспевать вровень с широкими мужскими шагами. Казалось, если бы не наличие свидетеля за спиной, Леви просто подхватил бы ее на руки и унес. — Чего он хотел от тебя? — обеспокоенно и ласково спросил тот, стоило кабине взмыть вверх и влево. Кристину мотнуло от неожиданного толчка, но муж поймал ее на середине движения и аккуратно прижал к себе. Как тому удавалось оставаться на месте, не держась ни за поручень, ни за стену, оставалось загадкой. — Не знаю, — она поправила Леви воротник мантии, заодно успокаивающе погладив по груди. — Зато я заметила, из какого кабинета он вышел и кто еще находился внутри. — Мерлин, как хорошо, что моя жена не только красавица, но и одна из умнейших женщин на свете. Польщенная Кристина улыбнулась. Самым прекрасным было то, что Леви действительно так считал, ни разу не то что не принизив ее ум, а и искренне восхищаясь. Сразу захотелось того поцеловать, долго и сладко. Однако перед этим она, привстав на носочки, прошептала прямо в потянувшиеся к ней навстречу губы: — Лайелл Люпин.

*

Люциуса выгнуло на алтаре. Удерживавшие запястья ремни врезались в плоть, пятки беспомощно скользнули по гладкому камню в поисках опоры. От усваиваемой силы зудела, казалось, не только кожа, но и внутренние органы. Голос охрип. Он не помнил, сколько раз уже повторил заклинание. Время замерло, была только чужеродная сила, бушующая вокруг, и усмиряющие ту слова, не позволяющие разорвать его тело на куски. — Rwy'n sibrwd wrthych chi, gwaed a hud… Запах крови давно стал невыносимым, пробираясь в ноздри и подталкивая изнутри тошноту, но Люциус давил в себе любые ощущения. И любые чувства, кроме уверенности в успехе. Сила рода настороженно витала вокруг, но не пыталась защищать, а значит — пока все было под контролем. Значит, поглощение шло как должно. Он облизал сухие губы и продолжил: — Rwy'n sibrwd wrthych chi, gwaed a hud…

*

Потолок ненавистного парадного зала в особняке Лестрейнджей кружился перед его глазами. От невыносимой, сводящей с ума боли выкручивало, казалось, каждую частицу тела. И Освальд бился в оковах этой боли, не находя облегчения. Орал, срывая горло; скреб ногтями каменные плиты пола; дергался, как пришпиленный булавкой жук; даже рыдал. — Как шшше ты шшшалок, Ноттссс, — голос Волдеморта звучал в его ушах раскатами грома, совершенно особой, какой-то отдельной, болью отзываясь в голове. — М-м-мой Л-л-лорд… — из последних сил, заикаясь и непрерывно сглатывая, прохрипел Освальд, стоило действию Круциатуса чуть ослабнуть. — Твой «Л-л-лорд», — издевательски и брезгливо передразнил тот и тут же вновь сбился на яростное шипение: — велел тссебе привессссти моего потсссерянного ссслугу. Калеку, пощщщти нессспосссобного к колдовссству! И тсссы не сссправилссся! Заклинание с новой силой впилось в тело, и Освальд забился в конвульсиях, воя от муки, рвущей его на куски, теряясь в агонии. Казалось, у него больше не было рук, ног, торса — ничего. Один избитый, изрезанный кровоточащий обрубок, который продолжали и продолжали терзать. — Он… не… или… умрет… — донеслось до него сквозь шум в ушах. И вдруг боль исчезла. Лишенное этого якоря тело не ощущалось вовсе, окружавшие его звуки пропали, не осталось даже мыслей. Через какое-то время Освальд рискнул вздохнуть и закашлялся, забарахтался, переворачиваясь на бок. «Зря». Мир вокруг сразу задвигался, обретая реальность. Мышцы пробило судорогой; на языке возник вкус крови и желчи; нос забило запахом испражнений, наверняка — что омерзительнее всего — его собственных. Нечеловеческое безгубое лицо глядящего на него с высоты трона Волдеморта перекосилось в гримасе не то отвращения, не то бешенства. Освальд со свистом выдохнул сквозь сжатые зубы, с трудом поднимая на того взгляд: — Бла… к-ха… Благодарю, мой Лорд. Глухая мантия, скрывавшая тело Волдеморта от непропорционально длинной шеи до самых стоп, затрепетала от хлынувшей из того магии, пугая Освальда до жути. Темный Лорд все чаще впадал в бешенство, срываясь на слуг, убивая почти без разбора. Освальд максимально склонил голову и молча пополз вперед, к подножию трона, почти касаясь лбом пола, как червяк. Размазывая след из собственных выделений и крови, захлебываясь отвращением к себе. От унижения и стыда тошнило, но ему было уже не привыкать. Это омерзительное лизоблюдство — как и растоптанная гордость — было платой за ошибку и за согласие принять участие в игре Люциуса Малфоя, за неверный и верный выборы. За шанс выжить. Столпившиеся в центре Пожиратели из самых приближенных смотрели на него кто со злорадством, кто с равнодушием. Дикая свора, где каждый готов перегрызть глотки другим, лишь бы самому избежать пыток и выжить. Стоявший чуть впереди Рабастан Лестрейндж, видимо спасший ему если не жизнь, то ясность ума, едва заметно отрицательно качнул головой. — Есссли тсссы надеялссся задобритсссь меня сссвоим подношшшением… Освальд наконец смог подползти к ногам Волдеморта и коснулся губами подола чужой мантии: — Никогда, Мой Лорд! Сверху раздался шипящий смех, но Освальд продолжал смотреть в пол, больше не шевелясь. Ожидая приговора. — Тсссвой Лорд приметссс этотссс убогий дар. Но не раньшшше, чшшшем тсссы выполнишшшь прикасссс. — Да, Мой Лорд. Освальд хотел было привстать, но между лопаток вдруг опустилась тяжелая ступня, а в тело острыми крючьями впилась чужая магия. Он рухнул лицом в пол, нос хрустнул, боль выстрелила между глаз. — Не сссабывай ссссвое месссто, Ноттссс. Волдеморт переступил через него и направился к выходу из зала. Вскоре звуки вокруг стихли, видимо, остальные Пожиратели ушли вслед за Темным Лордом. Освальд медленно поднял голову из лужи успевшей натечь из носа крови и огляделся. В парадном зале действительно больше никого не осталось. Медленно, опираясь руками о колени, он поднялся. Вынул палочку, заклинанием вправил сломанный нос, очистил одежду от всего, дрожа от омерзения и беспомощной злости. Не став дожидаться новых потрясений, на подгибающихся ногах двинулся к выходу. Старался не думать о произошедшем и не смотреть по сторонам, просто стремился как можно скорее убраться из этого отвратительного каменного мешка, лишь по ошибке называемого особняком. «Теперь дело за Люциусом».

*

— Rwy'n sibrwd wrthych chi, gwaed a hud… Люциус давно уже перестал считать, сколько раз произнес заклинание. Он не слышал собственного голоса за гулом бушующей магии, не чувствовал тела, онемевшего от избытка чужой силы. Глаза высохли, даже слезы уже не наворачивались, и он опустил веки, добровольно погружаясь в темноту. Где-то за границами ритуальной фигуры морозными узорами по стенам стелилась родовая магия, холод которой он ощущал всем существом. Именно это ощущение не позволяло сдаться, дать растерзать себя окружающей мощи. Он помнил: как только обряд поглощения перевалит за середину, разлитая вокруг кровь начнет заметно убывать, впитываясь в алтарь, укрепляя его жизненные силы. Но когда Люциус в последний раз получил миг передышки и сумел оглядеться, алое море все еще плескалось у самого его тела. — Rwy'n sibrwd wrthych chi, gwaed a hud… Под веками вспыхнуло солнце, а от полыхнувшей в левой руке боли Люциус еле сдержал крик, рискуя сбиться. Мышцы от плеча до кончиков пальцев свело судорогой. Он лишь сильнее зажмурился, полностью сосредотачиваясь на произносимых словах: — Rwy'n sibrwd wrthych chi… Резануло левый бок, выбивая дух, проникая будто бы до самого легкого. Люциус понял, что сбился. Судорожно вздохнул, пытаясь выдавить из горла следующие слова, но легкие будто сжало чьей-то огромной рукой. Ритм был потерян. Магия, своя и чужая, взревела вокруг, схлестываясь, переплетаясь. Кровавая волна обрушилась на него, накрывая с головой, заставляя захлебываться и кашлять. Тугие петли ремней впились в щиколотки и запястья, почти не давая сдвинуться с места. — Rwy'n sibrwd… — попытался он снова, но первый жгут переплетенной силы ударил в грудь. От боли его выгнуло, выкручивая суставы до влажного треска. Снова окатило кровью. Стены и пол будто заходили ходуном. — Rwy'n… — захрипел он. Новый жгут вонзился куда-то в живот. Не то позвоночник, не то ребра хрустнули, ломаясь. Не выдержав, Люциус закричал.