Треск

Мондштадт. Город свободы, однако только номинально. Никто никогда не будет по-настоящему свободным, пока между людьми существует узы, в особенности кровные. То, что нельзя разрушить. То, что будет сковывать тебя до самого перерождения, если оно вообще бывает. Эола была одной из тех самых несвободных людей. Строгая семья, глупые предрассудки горожан, нелёгкий характер самой Эолы. Всё это мешало ей полностью прочувствовать дух свободы, даже когда она в разведке ощущала ласкающий ветерок Тернового порта. Но в один день всё переменилось. Планы клана Лоуренс пытались сковать непутёвую дочь так, чтобы она вообще не знала, в каком городе живёт. — Нам нужно поговорить, — сказал отец, явившись в Ордо Фавониус, что уже можно было расценить как подвиг и понять, что дело, по которому он пришёл, действительно серьёзное. — Я слушаю, — скрестила руки на груди Эола. — Дома поговорим. Эоле всё это не нравилось. Мало того, что он явился посреди белого дня, пришёл на место её работы, так ещё и зазывал домой, где все её осуждали за всё, что она делала. Как только Эола стала капитаном, она смогла позволить себе съехать от родителей, из-за чего в семье был скандал. Как! Жить одной до замужества? Верх неуважения к традициям и своим родителям. Приличная девушка из аристократической семьи должна жить с родителями, совершенствоваться под их чутким надзором, пока они ждут либо подходящего момента, либо подходящего зятя, и только потом, после замужества, переехать в новый дом. Эолу тошнило от всего этого. Хоть она и говорила всегда, что её с семьёй связывает только кровь, тем не менее в глубине души она желала их признания, хотя бы частичного, хотя бы от отца. Отец был самым лояльным к ней и её выбору, если так вообще можно выразиться. По слухам, в юности он тоже хотел пойти против семейных традиций, но был слабохарактерным, а потому в какой-то момент подчинился и стал таким же, как все. Возможно, именно из-за своей природной мягкотелости его выбрали для передачи сообщения Эоле. — Говори сейчас. — Вечером поговорим. Эола цокнула, и отец посмотрел на неё осуждающе. Она вздохнула. — Хорошо, я приду сегодня вечером. Он вышел, оставив Эолу в раздумьях. Что же такое в клане произошло, что даже её позвали и не пожелали делиться информацией на вражеской территории, понимая, что тут везде уши?

***

Эола пришла сразу после работы, как и обещала. Стоило ей только переступить порог, как она ощутила гнетущую атмосферу неестественной тишины. Немногочисленные слуги, переходящие из комнаты в комнату родственники. Все они смотрели на Эолу, как на призрака. Эола поднялась на второй этаж, предполагая, в какой из комнат сидит отец. Дверь в одну из гостиных была открыта, и там сидела её мать. Она считала, что это слишком грубо зайти и не поздороваться с ней, а потому прошла внутрь и заметила, что там также был отец. — Я так рада тебя видеть, — сдержанно, отводя глаза в сторону, произнесла мать. — И я тоже, моя дорогая матушка. Эола перевела взгляд на отца. — Так зачем вы меня позвали? Что случилось? Отец переглянулся с матерью, и понял, что начать придётся ему. — Настала пора поговорить о твоём замужестве. Эола поняла, к чему всё это было. — Я пошла. — Куда! Эола услышала сбоку голос Шуберта, своего дяди, которого, как оказалось, не заметила, так как он стоял сбоку, возле шкафа с книгами. — И вам не хворать, дядя. Я не собираюсь выходить замуж. Эоле было не по себе. Их клан был немногочислен, однако они могли позволить себе брак с дальними представителями семейства, чтобы и кровь благородную поддержать, и чтоб официально не было инцеста. Её родители — четвероюродные брат и сестра. Она собиралась развернуться и уйти, но слуга, появившийся из неоткуда, закрыл перед ней дверь. Они явно подготовились. — Тебе стоит сначала выслушать. Я знаю, что этикет аристократов для тебя бессмысленный свод правил, но это некультурно даже по меркам простолюдинов, — бросил ей дядя. — Ох, простите, где мои манеры? Я слушаю. К ней подошла мать и взяла за руку. Она повела её к одному из диванчиков. Эола не сопротивлялась, послушно следуя за ней. Она знала, что мать не была тактильной, а потому решила уважить её жест, хотя понимала, что сделан он был отнюдь не из любви к ней. По правде говоря, Эоле самой было интересно узнать, кого они для неё выбрали, всё-таки она изгой. Она удивилась, что про неё не забыли и, даже несмотря на демонстративную отчуждённость, которую проявляли на публике по отношению друг к другу, по-прежнему считали членом своего клана, на которого распространялись те же обязанности, что и на остальных. — Думаю, ты сама знаешь, что с каждым годом аристократов, верных правилам, всё меньше и меньше, мы вырождаемся, а потому подходящих кандидатов для тебя было немного. Признаться, когда я только тебя носила, мы думали, что сведём тебя с кем-то из клана Гуннхильдр, но, увы, кандидатов, подходящих тебе по возрасту, там сейчас нет. Эола прекрасно понимала, что там нет и кандидатов, подходящих по полу. Будь действующий магистр мужчиной, она могла бы стать её мужем, так как такому отбросу, как капитану разведотряда Ордо Фавониус, мог подойти в мужья только другой аристократический мусор, служащий в Ордене. Эоле не нравилось, что мать начала издалека, но понимала, что не могла её перебить. Началась бы гневная тирада о возмутительном неуважении Эолы к старшим, а после мать продолжила ходить вокруг да около, намерено не спеша переходить к сути. — Из-за того, что ты с отрочества была дурной, договориться с кем-то, чтоб тебя приняли, мы не решались. Надеялись, этот бунт пройдёт, что это временное помутнение, — вмешался Шуберт, переводя взгляд на отца, как бы припоминая ему его выходки, о которых Эола всё равно ничего не знала. — Поэтому большинство твоих ровесников уже женаты, и это настоящее испытание найти того, кто согласится тебя взять. Тем не менее, один кандидат всё-таки нашёлся. Единственный сын семейства Рагнвиндр. Эола сразу поняла, о ком речь. В принципе её любопытство было удовлетворено, она узнала, с кем её хотели свести, а значит могла уходить. Только она приподнялась, как её тут же грубо усадил за плечи отец, что подошёл сзади. — Что за поколение. Вечно все куда-то спешат, грубят, не уважают старших, — сцедил он своё недовольство. — А у Дилюка вообще спросили? Я в жизни не поверю, что это его решение. — Эола, подумай сама. Он старше тебя, из благородной семьи, у него есть своя таверна в городе и целая винокурня. Мужчина при деле, не лентяй, всё как ты любишь. — Не помню, чтобы секретничалась с тобой о том, какие мужчины мне по нраву, матушка. Ещё с детства Эоле не нравились лодыри, о чём она неоднократно заявляла, но это не значило, что ей нравились работящие. Ей вообще никто не нравился. Она хотела жить своей жизнью, не завися ни от кого, и уж тем более от какого-то мужчины, который, по сути, ей никто. — У нас с Крепусом была определенная договоренность. Когда-то давно мой дорогой друг сказал, что хочет видеть тебя своей невесткой. В детстве ты была действительно не дурна, но заставить тебя дружить с Рагнвиндром младшим мы не могли — большая разница в возрасте. Сейчас, когда вы оба взрослые, это не имеет значения. Младший Рагнвиндр действительно подходящая для тебя кандидатура. Всё-таки, он ушёл из Ордо Фавониус, когда лично познал их вероломство, и терпеть их не может, равно как и мы. Может хоть он тебя вразумит. Эола знала, что отец когда-то дружил со старшим Рагнвиндром, но не думала, что Крепус насколько кретин, чтобы всерьёз хотеть выдать своего единственного сына за наследницу предательского рода. Может это была лесть с его стороны или же отец нагло врал и ничего такого он даже близко не говорил. Однако она не помнила Крепуса совсем, знала о его личности только со слов остальных, но о покойных не принято говорить плохо, особенно таких знатных и благородных, как он. — Повторяю свой вопрос: вы Дилюка спросили? Он-то вообще в курсе ваших планов? — Естественно он осведомлён и знает даже лучше нашего, чего желал его отец. В отличие от тебя, молодой Рагнвиндр чтит волю старших. Эола хмыкнула. Такое она точно ему не простит. Её месть будет особенно жестокой, даже несмотря на то, что брак всё-таки не состоится. — Я не хочу замуж и вам не заставить меня идти под венец. Мы вообще-то живём в городе, принадлежащий Барбатосу, божеству ветра и свободы. У вас нет никаких законных рычагов давления, что заставить меня согласиться. Шуберт усмехнулся. — Ты права. К сожалению, юридически у родителей нет власти над бракосочетательным процессом своих детей, но это не значит, что мы не сможем на тебя повлиять. Шуберт обошёл диван и встал перед Эолой. — Пока ты не предала нас, к тебе очень привязался Штефан. Будучи совсем юным, он не понимал, что его кумир поступает неправильно и даже сейчас, хоть он и не говорит это прямо, считает тебя фигурой для подражания. Видно, что его сердце разбито твоим уходом, но продолжает любить свою несносную кузину. Признаться, мне надоело это терпеть. Ты не заслуживаешь такого отношения. Ты не уважаешь наши традиции, не уважаешь нашу историю, не уважаешь старших. Но тебя не изменить, а вот его… Эола прищурила глаза. — Ты не посмеешь. — О, ещё как посмею. Да и кто тебе дал право решать, что я могу делать со своим сыном, а что нет? Пока ты не согласишься, он будет каждый день получать восемь ударов розгой. И поверь, причина ему будет известна. Интересно, как долго он продержится? Когда он поймёт, что его идолу на него всё равно? Эола знала, что это не блеф. Она по себе знала, насколько жестоки могут быть Лоуренс по отношению к своим детям. Конечно, боль и психические травмы получают не они, а новое поколение, которого из-за пережитого не может повести свой клан в будущее. И особенно хорошо Эола знала, что её дядя, при всей своей скотской натуре, никогда не бросал слов на ветер. Как-никак, хоть что-то в его представлении об аристократии было верным. Жаль эта приверженность сейчас играла против неё. Она редко видела Штефана, в основном на его днях рождения. Мальчик, а вернее уже юноша, всегда был к ней максимально доброжелателен, особенно когда они оставались наедине. На её же собственные дни рождения он всегда присылал очень милые открытки, очевидно подобранные им самим, а также изредка писал ей письма, где между строк молоком высказывал свои искренние чувства. Уж кого кого, но от своего кузена она даже в шутку не отречётся. Он не заслуживал такого обращения. Эола тяжко вздохнула. Она ненавидела свою семью за то, что та знала все её болевые точки. Только представители клана Лоуренс знали, что ей такое сказать, чтобы вечером, наедине, она дала волю чувствам и заплакала. Она умела откладывать истерики, что не раз спасало ей честь и жизнь. — Ладно, вы меня уговорили, но сначала я хочу поговорить с Дилюком. Лично. — То есть ты всё-таки противишься, — настаивал на однозначном ответе отец. — Я же говорю, мне нужно с ним поговорить. — Линн, неси розги, — крикнул Шуберт. — Стой! — закричала Эола и потом закашляла, как бы беззвучно извиняясь. — Я слушаю. — Неподалёку находится его таверна. Если он сегодня работает, я могу успеть с ним переговорить. Дайте мне полчаса, и я дам свой однозначный ответ. — Двадцать минут. — Ладно. Эола быстрым шагом дошла до выхода и, оказавшись на улице, пустилась бежать. Хоть бы сегодня была его смена.