Маяк

      В пыльном подъезде было прохладно. Осенний ветер врывался сквозь открытое окно между этажами, создавая сквозняк. Поля вышла из квартиры несколько минут назад — стояла в домашних спортивных штанах и футболке, набросив сверху толстовку Вити. Его запах до сих пор сохранился на вещах, которые остались. Иногда ей казалось, что он просто вышел в магазин или уехал по делам и скоро вернётся, но время шло, а Витя всё никак не появлялся. Поля знала, что он нескоро появится — приговор суда огласил свой жёсткий вердикт в виде пяти лет лишения свободы в колонии общего режима. Он отшучивался, что хоть не строгий, жить можно будет, но от этих фраз у девчонки и без того всё больше внутри выворачивало наизнанку.       На дворе уже был октябрь — дождливый и прохладный. И сегодня ровно месяц с того момента, как они виделись в последний раз. Поля пометила шестнадцатое сентября в календаре чёрным. И дни стали какими-то серыми.       Её не волновала ни учёба, ни экзамены, предстоящие в конце года. Взять себя в руки было сложно, посещать занятия не хотелось и вовсе. Тёть Маша настаивала, чтобы Поля вернулась жить к ней — она, может, и согласилась бы, но уж точно не хотела делить жилье под одной крышей с дядь Геной и сестричкой Алёной. Хватило уж, пожила с ними. Сломанная рука не забылась, и Поля раньше бы не поверила в то, что готова сказать сейчас, но уж лучше общество Ирки, чем этих родственников.       С невесткой они лучшими подругами не стали, но как-то удивительно научились уживаться. Поля даже поняла, что Ирка и вправду Витю любит. Плакала же, когда его посадили. И Поля плакала…       А сейчас слёз нет. Павленко держаться старается изо всех сил. Да и, наверное, свой лимит на эту пору года она исчерпала, поэтому так спокойно реагирует на пришедшего поговорить с ней Вовку. Вдруг — ни с того, ни с сего. Приспичило, видимо, точки над «и» именно сейчас проставить, пока она дома. А то за последние недели застать ему её совсем никак не удавалось, а в школе постоянно кто-то мешался под ногами. Не до разговоров было.       — Ну ты как? — спросить решается. Вину свою чувствует, хотя Поля всё уже знает заранее. Не слепая, не глупая. У него вон, во взгляде и на лбу жирным написано. Вся его правда-матка, которую он рубить с плеча боится, чтоб козлом себя нечаянно не выставить.       — Жива, — коротко отвечает. Безучастно так. Поля привыкла, что за последний месяц её эмоции куда-то подевались, особенно на виду у других, а иногда и страшно становится. Вдруг совсем разучится чувствовать?       — А вообще, как? Ну, в школе там — не травят тебя больше? — Поля усмехается от этого вопроса. Едко так.       Вовк, неужели тебя это волнует?       — Нет дела до всяких придурков.       — И правильно… — мнётся пацан, не знает, как начать разговор. А надо бы. Надо, потому что время тикает, и Поля может от других узнать. Тогда ещё хуже будет.       С одной стороны, Вовка предателем себя чувствует, а с другой — ну ведь она за последние месяцы совсем поменялась! Холодная стала, отрешённая. Хер забила на всё и всех, и на него почему-то тоже. Ни увидеться, ни поговорить толком. Вовка поначалу думал, пройдёт, период непростой, ежу понятно, а потом как-то само всё закрутилось, завертелось и… встретил Юльку.       Так «встретил», что через семь месяцев статус бати ему железобетонно положен будет.       Он замер, глядя на стену, выкрашенную зелёной краской рядом с Полей. Краска уже облупилась, на стене были какие-то пятна, оставленные временем и бычками после потухших сигарет, какие-то кривоватые надписи, в которые не особо вчитывался, скользя глазами по неровным буквам.       — Вов, — Поля тишину нарушает, понимая, что нужно брать ситуацию в свои руки. Иначе они так до посинения будут стоять в этом подъезде, — не утруждай себя. Я всё знаю.       В повисшей паузе слишком ощутимо слышно гулко бьющееся сердце, пропустившее удар. Эффект неожиданности и накатившего страха. Неужели он опоздал и…?       — Что знаешь?       — Говорю же, всё, — Вовка не ожидал, что Поля будет такой спокойной, а она знает, что все свои эмоции уже израсходовала. Осталось только спокойствие, — и про девчонку твою, и про беременность её, — эти слова вылетают легко. Правда ведь, от которой ни скрыться, ни убежать.       — Откуда? — севшим голосом спрашивает Лукин, не сводя с неё взгляда.       — Земля слухами полнится, — обещала ведь Поля Илье, что не сдаст его перед другом, и она это слово сдержит. В конце-концов, во всей этой ситуации она не видела никакой трагедии.       Может, даже радость. Поля на секунду представила: а если бы она залетела от Вовки, что было бы? Во первых, Витя бы её прибил. Или нет. Он бы прибил его. Во вторых, ну какое будущее их ожидало бы? Брак по залёту? Насмотрелась Поля на мать, и совсем не хотела становиться похожей на неё. Ей о детях рано думать, она сама ещё ребёнок. Вовке, впрочем, тоже, хотя сделанного не воротишь и не изменишь, так что придётся ему взрослеть.       — Прости, Поль… я… я просто запутался, — эти слова из Вовки сами лезут. Запоздалое признание, хотя, для правды никогда ведь не поздно. И когда он на неё снова взгляд поднимает, глядя исподлобья, осторожно, вопрос задаёт: — Ты, наверное, козлом меня считаешь?       — Нет, — и это правда.       Удивительная, но настоящая.       И видя замешательство собеседника, Павленко руку на плечо ему кладёт. В этом мимолётном прикосновении нет ничего.       — Мы с тобой ничего друг другу не обещали и в вечной любви не клялись. Если хочешь знать, я в вечную и не верю. Я понимаю, что сама отдалилась от тебя. У нас обоих всё слишком поменялось. Мы попробовали, не получилось. Не мы первые, не мы последние. Но я не злюсь на тебя за то, что ты теперь станешь отцом. Я знаю, что ты не бросишь её, и это даже вызывает уважение. Так что спасибо, что пришёл и хотел мне всё рассказать, хоть я уже и знаю. Выдыхай, Вовк. И иди, никто на тебя зла не держит, — по плечу ободряюще похлопывает, речь свою заканчивая.       На ступеньку вверх поднимается, давая понять, что на этом всё. Ей пора в квартиру, ему — к будущей матери.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что поняла.       Вовка сентиментальностью не страдает, но сейчас ему хочется обнять её. И всё же он не позволяет себе этого, понимая, что будет явно излишним.       — Останемся друзьями, — девчонка улыбается ему, и Вовка выдавливает ответную улыбку.       — Можешь на меня рассчитывать, если… если нужна будет помощь.       — Беги уже, помощник. Твоя главная забота сейчас о своей семье, — Поля к дверям квартиры подходит, за ручку берется, ощущая кончиками пальцев холодный металл, когда сзади настигает оклик.       — Поль, — она оборачивается, встречаясь взглядом с Вовкой, у которого теперь на лице облегчение. И повисшая пауза прерывается тихо, — Мне жаль, что с твоим братом так всё получилось.       Вовка мысленно клянёт себя, потому что фраза слишком дурацкой кажется, слишком ненужной, но и не сказать он не мог. Поддержать её хоть как-то.       И Поля понимает, поэтому бросает в ответ, прежде чем скрыться за дверью:       — Мне тоже.

*** Декабрь

      В воздухе пахнет сыростью. Холодная камера не располагает к удобствам. Посреди небольшого прямоугольного помещения стоит стол и стул, справа от него — кровать. Над столом, ближе к потолку, расположено небольшое окно, заставленное решёткой. Оно так высоко, что Витя, даже стоя на кровати, не смог бы рассмотреть ничего из здешних «пейзажей» за территорией исправительной колонии. Он лежит на кровати, чувствуя позвоночником железные прутья под матрасом. В противоположном углу, у двери, находится умывальник, на котором стоит небольшой стаканчик с зубной щёткой и пастой, небольшое зеркало. Вот и все удобства.       Витя бросает взгляд на стену рядом. Там, куда солнечный свет едва попадает, тоненькими полосами выведены небольшие отметки. У Вити был мел, который он как-то нашёл во дворе во время прогулки и спрятал себе в карман. С тех пор каждый день он добавлял на стену по одной полоске, так проще было отсчитывать дни — календарными листами заключённых никто не снабжал. Витя подсчитал полоски, в уме прибавил — получилось около четырёх месяцев. Он, если честно, не знал толком, какое сегодня число, но посылки приходили обычно по четвергам. И вчера, в свой очередной четверг, проведённый в этой камере, Витя не надеялся, что в к нему постучится конвойный, просунув в небольшое окошко в двери не миску супа или какой-то перловки, как это бывало обычно (меню здешнее порой казалось особым наказанием), которой можно скорее зубы поломать или ложку, чем насытиться.       Вместо этого ему вручили письмо. Небольшой белый конверт. Витя поначалу удивлённо посмотрел, думая, не может ли быть ошибки — такое уже однажды случалось. Обычно, он получал письма разве что от Поли, примерно раз в две недели. В прошлый четверг она уже писала ему, и Витя только позавчера смог отправить ответ (долбанные распорядки, где отправлять или получать письма можно было только в один единственный день недели). Но на месте адресанта было вовсе не Полино имя. Павленко даже глаза протёр, чтобы понять: уж не галлюцинации ли это? Но конверт не менялся, не исчезал, и надпись на нём оставалась слишком отчётливой, чтобы превратиться в видение.       «Мальцева Софья Павловна, г. Тула, ул. Первомайская, 4 кв. 19»       Витя смотрит на стол — листок до сих пор лежит там. Ему кажется, что он успел выучить каждую строчку и каждое слово наизусть. Весь вечер сидел и перечитывал, думал… Не ожидал он, что Софа ему напишет, да ещё и такое… проникновенное. Слёз не было, но в носу щипало и в груди щемило так, будто разорвёт к чертям все внутренности.       «Привет.       Если честно, не думала, что буду писать тебе. После тех событий мне казалось, что я вообще с тобой никогда не смогу нормально разговаривать. Но твой поступок… Тогда, на заводе, и потом, в СИЗО… Я не знаю толком, что говорить на эту тему. Ты попытался исправить ситуацию, хотел искупить свою вину. Я думала, что буду ненавидеть тебя за твой обман, за то, что ты сделал с Аликом, но теперь почему-то не выходит.       Я всегда уважала тех людей, кто признавал свои ошибки и исправлял их. Я убеждена, что всё можно исправить, если человек жив и если у него есть желание исправиться.       Да, дружбу нашу и всё, что было раньше, уже не вернёшь — я не забыла, что ты обманывал всех, но ты сделал всё, что мог, чтобы исправить. Не дал Алику загубить себя ещё больше, чем это произошло. И за этот поступок я не могу тебя ненавидеть. Даже, наверное, могу сказать спасибо.       Жизнь сложная, я не открою этим для тебя Америку. Но я помню, что когда-то ты помог мне не сдаться и не упасть. В те дни, когда я считала тебя своим другом, ты действительно преподал мне очень важный урок. И я хочу, чтобы ты помнил сам о том, что ты не сдавался. И чтобы ты не сдался потом, что бы ни происходило с тобой — потому что там, за пределами ограничений, на свободе, есть человек, который тебя любит несмотря ни на что и для которого твой арест это не только подвиг (слово какое, громкое), не искупление, а самая настоящая боль. Поэтому, надеюсь, ты найдёшь в себе силы и разум, чтобы не потерять связь с ней. Вы стали по-настоящему родными. На бумажки и заключения в таком случае должно быть плевать.       Сложно было подобрать подходящие слова, но, кажется, получилось.       Пока.

Софа.»

      Он хотел написать ответ, хотел многое сказать, но слов подходящих так и не нашёл. Знал, что даже его поступок не перекрывает на полную всей вины, которая лежит на нём за смерть Эльзы, за то, что Алику довелось пережить, за обман Софе…       Но это послание вдруг стало лучиком надежды. На то, что его когда-нибудь смогут простить. Витя знал, что ничего не будет как раньше, ему влепили приличный срок — сынок Зурабовский кони двинул, это было ожидаемо, с гранатой-то в трусах. Алику он жизнь и без того испоганил, поэтому решил взять всё на себя. Волкова отпустили ещё за неделю до суда и теперь Витя точно знал, что Алик на свободе, дома, вместе с Софой. А то, что его пустили «по этапу» по сто пятой часть вторая — это уже не так важно…       Единственное, за что Витя по-настоящему переживал, принимая такое решение — это реакция Поли. Но он знал, что не может по-другому и надеялся, что сестра сумеет его понять. В голове всплыл разговор с Аликом во время выпрошенной у адвоката пятиминутной последней встречи.

      — Алик, а я хороший человек? — Витя не знает, на что надеется, спрашивая об этом. Может, если Алик ответит «да», то для него не всё будет потеряно. Останется хоть что-то, ради чего можно было бы собрать себя по кусочкам, сцепить зубы и пытаться выжить там, куда ему осталась одна дорога. Волков молчит. Смотрит на свои руки, которые в замок сцепил на столе и хмурится, а затем в ответ свой вопрос озвучивает: — Я вот всё думаю… Зачем я ему гранату в трусы засунул? — сожалеет. Витя слышит об этом по голосу. Сожалел ли сам Витя о том? Он знал, что нет. Он не жалел ни о смерти Бессо, ни о смерти того охранника, которого застрелил в ту злополучную ночь. Алик остался жив. Витя наломал дров и пытался исправить хоть что-то. Жалел он только о том, что повёл себя, как трус и предатель. Из-за этого Эльза в могиле теперь лежит. А раз уж он у командира одну невесту отнял, то не имеет шанса мешать ему счастье с Софой строить. Он перед ними обоими виноват. — Заслужил, — уверенно отвечает, чуть фыркая. Словно сказать хочет: «Ты чё, командир, он же отморозок был, похлеще Зураба!» Или про Афган напомнить, как они там подобных ублюдков убивали, не глядя, чтобы их пацаны выжили, вот только язык не поворачивается. Не вышло из них в тот раз героев, афганцы погибли, все. Только Гришаня выжил, да и тот в больничке провалялся с ожогами. Алик хмурится, а потом его губ касается едва заметная усмешка. Витя усмехается в ответ. Кажется, что вот оно — что-то прежнее, но… — А по-моему, такого никто не заслуживает, — Алик со стола поднимается, уходить намерен. И в словах его, как Вите кажется, кроется ответ на первоначальный вопрос. Неприятно становится, липко. — Постой, — в последний раз окликнуть его решается. И Алик останавливается, вполоборота к нему становится, взгляд бросает, без слов спрашивая: «Чё ещё сказать хочешь?» Но в глазах нет ни капли обиды или раздражения. Оба понимают, что эта встреча, возможно, последняя. Если Витёк когда-нибудь вернётся, а Алик ещё будет жить на прежнем месте — свидятся, а если нет, то судьба. Витёк поговорку вспоминает, про «от тюрьмы и от сумы», но вместо этого выдаёт другое: — Я понимаю, что далеко не лучшее оставил за собой, — пауза. Алику кажется, что если Витя сейчас начнёт снова монолог на тему того, что он устал и виноват, то Волков и впрямь не сдержится. А что сказать? — Присмотри за Полей, ладно? Она девчонка шебутная, у неё родня не сахар, дядька её рукоприкладством страдает, та ещё мразь, — странно, но Алик слышит это и не думает «кто бы говорил», — Тётка там, более менее нормальная, но муженька шугается, а сестрица двоюродная только травить и может. Мать Полькина заграницей, ей поебать на дочку, а без меня она в глупости какие-то ещё влезет. Да и, с Софой они сдружились ведь… — монолог обрывает, и во взгляде — надежда. Алик знает, что это меньшее, что он может сделать. Кивает. — Лады… Бывай, — буднично произносит. Чтоб самому сдержаться как-то. Дружбы, вроде, нет, но какое-то дурное ощущение под рёбрами саднит. Как будто он не летом девяносто третьего, а сейчас друга потерял. Тяжёлые металлические двери с лязгом открываются и Волков уходит. Витя смотрит ему вслед, пытаясь запомнить. И в тот момент, когда конвойный уже закрывает двери, Алик на мгновение раньше оборачивается. Взгляды сталкиваются, а потом удручённую тишину наполняет звук ключа в замочной скважине, и пустота. Витя остался один.