Маяк

      — Ты точно не хочешь остаться? Поздно уже.       — Да нет, я пойду. Не переживай, доберусь, сколько тут идти-то, — Поля обувается быстро, натягивает куртку, а Софа лишь плечами пожимает. Не хотелось ей отпускать девчонку по сумеркам в одиночку шастать, но и от провожатого в лице Алика мелкая упрямо отказывается. Приходится смириться.       — Как будешь дома, позвони, чтоб мы хоть знали, что всё хорошо. — И всё же без наставлений не обходится.       А Поле смешно отчасти, Софа будто режим матери или старшей сестры включает. Но приятно — за неё далеко не каждый переживает, так что всё понимает.       — Обязательно! Пока, — хочется скорее выйти на свежий воздух, но Софа её вдруг обнимает резко, и Поля замирает.       Несколько секунд так проходит в несвойственной обеим сентиментальности. Поля знать не знает, что на Софу нашло такое, а на самом деле и у самой ком в горле появляется.       До сих пор не верится, что они помирились.       — И не раскисай, мы со всем разберёмся, слышишь? — На ухо шепчет Волкова, пытаясь в девчонку надежду вселить.       Ничего ещё не потеряно…       Поля Софу в ответ обнимает, утыкается подбородком в плечо и с Аликом, стоящим позади жены, взглядами обменивается. Афганец улыбается и обстановку разряжает:       — Так, ну, чё вы, как будто одна на луну, а другая на фронт собралась. Полиныч, ещё успеем надоесть друг другу, забегай к нам, как сможешь.       — Найдёмся, — соглашается Поля и отстраняется от Софы, улыбаясь шире. И тепло такое странное внутри разливается, как будто камень с души упал.       Она ведь думала, что они уже никогда не найдут общий язык; почти смирилась с тем, что потеряла, и вот, как оно всё обернулось. Жаль только, что теперь им придётся выгребать из этих всех обстоятельств — нет, чтоб жить спокойно, так опять проблемы. Поля бы рада не взваливать на их плечи свою ситуацию, но чётко понимает, что Ирка не справится, а самой ей мать и рта раскрыть не позволит, таков уж характер. Если бы Поля против неё могла что-то, то, наверное, детство совсем другим было бы, не под одной крышей с тёть Машей и её семейкой чокнутой — это уж точно.       — Пока, ребят.       — Пока, мелкая, — отвечает Софа.       Алик кивает лишь, подходя, чтоб закрыть за удалившейся гостьей дверь.       — Эй, — к плечу жены прикасается, заметив, что у неё взгляд в пол опущен, — ты чего, Соф?       А Софа улыбается только, чувствуя, что опять вот-вот разревётся.       — Нормально… — Слёзы показывать не хочет, разворачивается, но рука чужая уйти не позволяет, останавливая. — Я в порядке… — В объятьях мужа оказывается и в ответ за шею обнимает, прижимаясь ближе. — Теперь уже точно…       Отстраняется и улыбку ловит, улыбаясь в ответ.       Софа чувствует себя так, будто заново обрела нечто важное. Их дружба с Полей, непонятно каким образом завязавшаяся с конца девяносто третьего, снова вернулась в её жизнь. И пускай сейчас всё это шатко, но она хочет верить, что больше подобных размолвок у них не будет — чувствует, что теперь всё точно должно сложиться по-другому.       — Точно в порядке? — Переспрашивает Алик и смешок улавливает, слетевший с её губ. Они почти впритык друг к другу стоят и Софе больше ничего не нужно.       Несмотря на возникшие проблемы у Поли, здесь и сейчас она чувствует себя счастливой.       — Пойдём, — и Алик не отнекивается, охотно направляясь за Софой в комнату.

***

      А Поля, выйдя из подъезда, чувствует себя двояко. С одной стороны, сердце бьётся и разрывается от ощущения того, что они с Софой помирились, а с другой — груз проблем, свалившихся на неё, всё так же давит. Девчонка толком не может определиться, куда её настроение больше склоняется: хочется и плакать, и улыбаться, поэтому она идёт по улице, пребывая в своих мыслях, улыбается, и мимолётно слёзы, льющиеся из глаз, по щекам размазывает рукавом кофты.

      — Эй! Звезда полёта, ты там живая или мертвой прикинуться решила?

— Сегодня не лучший день, чтоб умереть, — вспомнила девчонка фразу, озвученную ей получасом раннее и от этой иронии захотелось засмеяться. А, может, всё-таки наоборот?

— День, может, и подходящий у тебя, но время и место ты точно не то выбрала.

      Воспоминания, точно кадры старой киноплёнки, перед глазами проносятся — одно за другим. Прошлое оживает, но больше не приносит той боли. Глупая улыбка становится шире и Поля знает точно, что сегодняшний вечер принёс ей не только грусть.       Интересно, кто-нибудь когда-то плакал так же, как и она сейчас — и от счастья, и от переживаний одновременно?       Потому что, как ни крути, а время не сумело окончательно развести их с Софой. И этот факт греет душу, заставляя надеяться на лучшее. Оказывается, Поля уже и не помнит, каково это — действительно верить своей надежде…

— Давай, вдыхай, — уже в более спокойной обстановке прозвучал женский голос и Полина, приходя понемногу в себя, посмотрела на свою спасительницу. Узнавая в ней ту, что уже как-то раз едва не угробила, — Не знала, что у тебя астма.

— А мне надо было об этом заявить ещё тогда, в машине?

— Я не понял, вы чё, знакомы?

— Это про неё я тебе говорила, мы с ней познакомились около двух недель назад.

— Да уж, мир тесен, — не удержалась от едкого комментария Павленко, а затем взглянула уже на Витю, — Ну, здравствуй, брат.

      «Надо бы Вите написать…» — Мысль в голове пролетает. Вот только что ему писать? Что она проблем себе новых нажила?       Рассказать, конечно, стоило бы, но не хотелось его в переживания загонять. Будет ещё мучиться чувством вины, что помочь ничем не может ей сейчас, и разве от этого кому-то станет легче?       Уже в подъезде, Поля останавливается у почтовых ящиков, чтоб проверить — вдруг, письмо от него пришло? В ящике оказывается пусто, но слух вдруг улавливает шарканье позади и Павленко оборачивается, сталкиваясь взглядом с какой-то старушкой. Имени её не знает, но помнит, что та частенько во дворе на лавочке сидела, в кругу таких же пенсионерок, для которых, ввиду отсутствия работы, единственной радостью в жизни оставались вот такие посиделки и обсуждение сплетен.       — Здрасьте.       Бабка на неё взгляд бросает, чуть кивая в ответ, а по глазам Поля видит осуждение. Старушка явно смекает, чья она сестра — со своими подружанями не раз её брату косточки все перемыть успела с того дня, как его посадили, да и им с Ирой вдобавок наверняка досталось.       Похрен.       Проскочив мимо неё наверх по ступенькам, Поля, добравшись до двери квартиры, спешит ключом открыть её. В прихожей темно, но на кухне свет горит, слышно свист чайника, который вскипеть успел — невестка явно не спит. Разувшись и сбросив с себя кофту, оставив её в прихожей висеть на крючке, девчонка проходит на свет, толкая дверь кухни в сторону, и тут же взглядом на родственницу натыкается.       — Поговорила?       Поля кивает, садясь на стул рядом. Ира с места поднимается, чтобы плиту выключить и кипяток по чашкам разлить. Даже не спрашивая, будет ли девчонка чай пить, одну из чашек ей протягивает. А у Павленко перед глазами резко воспоминание возобновляется из прошлого.

— Какого хрена ты берешь мою чашку?!

— На ней не написано…

— Сейчас же поставь на место!

— Да поставь, Поль, а то ещё бешенство подхватишь от этой змеи ненароком.

— Что ты там сказала? — Поинтересовалась Ира, оборачиваясь на Софу. Та со спокойным видом пила из своей чашки, — Дорогая моя, тебе в этой квартире не рекомендуется не то, что спорить со мной, а даже дышать. Ты здесь — никто, усекла?

— А ты здесь кто? — В ответ её Полина спрашивает, — Между прочим, хозяйка по документам я вместе с Витей, а ты так, с боку припёку!

— Так, а ну хорош галдеть! — Витя, в кухню заявившись, голос сходу повышает, — Разорались, мать вашу… — Чашку достает, указывая присутствующим, — Из-за посуды драться — последнее дело. Мы вон, в Афгане, из одного казана все и ели, и пили, а вы тут срётесь между собой, потому что кто-то взял не ту чашку!

      Стыдно становится, что они грызлись из-за всяких мелочей. Никак не могли найти общий язык и постоянно что-то делили между собой. Сколько раз Витя прекращал их перепалки, едва ли не хватаясь за голову от того, что сестра с женой выносили ему мозг? А оказалось, чтобы они подружились, ему нужно было в тюрьму угодить. Теперь обе по-настоящему поняли, что есть важным, и делить им больше ничего не хочется.       Научились как-то без этого детского сада обходиться.       Витя сейчас бы порадовался, наверное, что так всё сложилось. И от этого осознания, у Поли в носу защипало, в груди защемило и заныло протяжно. Она в самом деле готова разреветься перед ней?       С ума сойти…       Ира, пожалуй, думает о том же — когда невестка за стол садится обратно со своей чашкой, от которой пар вверх поднимается, растворяясь в воздухе, Павленко взгляд на неё бросает и впервые замечает, насколько та уставшей выглядит. Вымотанной, можно сказать. Круги какие-то под глазами, глядит задумчиво в стол несколько секунд, будто в этот момент тоже прокручивает какое-то воспоминание у себя в голове, но делиться им не спешит. Зачем лишний раз душу девчонке бередить?       Вместо этого, спрашивает коротко:       — Что сказала?       — Сказала, что поможет. — Невестка кивает.       Ира, по правде говоря, к Софе не таит никакой враждебности уже. Да, они не ладили между собой раньше. Да, им никогда не стать подругами, но здесь и сейчас она готова сказать ей спасибо хотя бы за то, что та Полю не погнала поганой метлой. А ведь могла бы — что бы сделала сама Ира на её месте, если бы к ней заявилась бывшая подружка, да не просто подружка, а сестра человека, который чуть не угробил её мужа?       А Мальцева, конечно, не святая, но тут… Хотя она уже и не Мальцева. Волковой стала.       Знает Ира от Поли о том, что Софа и Алик поженились. Как говорится, хэппи-энд для тех, кто многое вытерпел ради собственного счастья. И ей хочется верить, что у их с Витей истории тоже наступит тот день, когда она сможет сказать, что счастлива. Лишь бы только он вернулся…       — Витя письмо нам прислал, — кивает на стол и Поля только сейчас замечает за вазочкой с печеньем конверт. Листок уже вытащен, лежит на поверхности. Павленко бумагу разворачивает, скользя взглядом по строчкам, от которых веет родным чем-то и трепетным. — Я завтра на почту пойду, ты, если хочешь, напиши ему ответ. Отправлю оба.       — Я не знаю, как ему написать обо всём этом, — признаётся Поля, чувствуя, как вина её начинает затапливать снова. — Не хочу, чтобы он себя изводил, это ведь я накосячила, что матери о нём заикнулась.       — Не изводи себя, что сделано, то сделано. Будем разгребать проблемы по мере их поступления.       Поле сказать хочется, что для неё сейчас многое значит этот их разговор, но она слова при себе держит. Не хочет показаться вконец расклеившейся маленькой девочкой, а Ира, допив свой чай, вымывает чашку и в комнату уже хочет уйти, но останавливается на долю секунды.       — Не засиживайся, а то проспишь завтра занятия свои.       — Спокойной ночи, — Павленко знает, что не уснёт как минимум до полуночи, а то и дольше.       Вместо этого, досидевшись до того, пока чай окончательно не остыл, перечитывая письмо Вити, Поля в комнату к себе тихо заходит и к окну подходит, зажигая настольную лампу. Рвёт из тетрадки двойной лист в клетку и сидит с ручкой, долго вглядываясь в темноту за занавеской.       Слова подбирает, стараясь придать письму побольше собственной проникновенности, возникшей у неё на душе после его строчек.       «Привет, братишка.       Уже ночь, но я никак не могу уснуть — сижу и пишу тебе. Жаль, что пока только на бумаге могу передать все свои мысли, хотелось бы увидеться вживую и обнять! Я ужасно по тебе скучаю — ты не подумай, что я сломалась, но тебя действительно не хватает. Не думала, что буду писать это, но Ире тоже тяжело: я вижу по ней, насколько она устала без тебя.       Ты, наверное, не поверишь, но мы даже как-то умудрились найти общий язык и сдружиться, что ли. Больше не ссоримся с ней, она, вон, даже в школе меня защитила перед завучем — была ситуация одна, но уже всё решили. Даже не ожидала как-то от неё, приятно стало, чёрт возьми. За меня ведь никто и никогда так не вступался, кроме тебя. Вспомнила, как ты разговаривал с той мегерой, когда она на меня бочку покатила — и нахлынуло что-то… Может, удивлю тебя, но сейчас я точно знаю, что, какой бы Ира ни была, она тебя любит.       Из радостных новостей — я помирилась с Софой. Знаешь, как-то легче на душе стало, что мы с ней поговорили и она сказала, что простила меня. Мне кажется, она и тебя простила — просто вслух этого не говорит, но всё же. Я у неё по глазам это увидела.       Вить, как бы ни было трудно, я уверена, что ты сможешь выстоять. Ты сильный и, может, скажу банальность, но я горжусь тем, что ты — мой брат. Ничто и никогда этого не изменит: ни расстояние, ни время, ни людские молвы, на которые забить нужно с высокой колокольни, потому что они не знают, какой ты, а я знаю. Не кори себя за то, что сейчас ты не рядом со мной, потому что ты всегда рядом, даже сейчас. Я это чувствую в каждом твоём письме.       Извини, что я тут нагнала все эти сопливые речи, ты там за меня не переживай, хорошо? Я у тебя боевая, вся в тебя, и я прорвусь. Мы вместе прорвёмся и справимся со всем — главное, что мы есть друг у друга.       Очень жду нашей встречи.       Обнимаю.

Твоя сестра,

Поля.»

***

      Говорят, жизнь — непредсказуемая вещь, и Марат с этим был согласен, как никто другой, потому что его собственная служила тому ярчайшим доказательством.       В свои двадцать, у него за плечами и армия, и порушенные мечты, и бегство из города, который в одночасье стал для него чужим. Жизнь в Казани после событий, случившихся вначале восемьдесят девятого, была для него будто пыткой. Эти улицы, по которым ходили призраки его прошлого — знакомые лица, в которые хотелось плюнуть и от которых можно было бы получить такой же плевок (или нож) в спину; эти бессмысленные попытки пионерок привлечь его внимание к себе. Суворов смотрел на них и думал: неужели они не видят, что ему абсолютно плевать? Его не интересуют ни танцы, ни кружки, ни какие-то мероприятия самодеятельности. Он от безысходности своей сбежать пытался, да только не мог — в Казани эта безысходность и осознание собственной вины по кругу его съедало.       Вины за то, что его не оказалось рядом в тот момент, когда её травили.       За то, что его не оказалось рядом в тот момент, когда она решила выйти в окно.       И за то, что его даже на похоронах её не было, потому что он о них не знал, но это всё равно не оправдание.       И голос брата, доносившийся до него сквозь алкогольное опьянение, потом не раз всплывал в памяти, когда Марат удосужился его вспомнить. Паззл тогда сам собой сложился: вот зачем Вовка его на кладбище повёз, вот зачем он всю эту беседу непонятную затеял о том, что все рано или поздно окажутся в земле. А, может, просто предчувствовал, что скоро и сам ляжет…       А Марат, после дембеля, целенаправленно в Тулу поехал, надеясь, что где-то здесь затеряется и начнёт новую жизнь. Но, оказывается, начинать что-то не так-то просто, особенно, когда ты один и ждать помощи тебе неоткуда. Иногда, заваливаясь в эту небольшую комнатушку после изнурительного дня на работе, Суворов мечтал о том, чтобы просто уснуть и не проснуться. Ему казалось, так было бы легче — от всех проблем избавился бы разом, но такие приступы меланхолии редко посещали его, и с ними он научился управляться. Заваливался спать, а на следующее утро снова просыпался и бежал на работу, не оставляя для себя времени, чтобы хандрить лишний раз. Хватался за всё, где мог заработать какую-то копейку: и грузчиком был, и машины драил на мойке вручную — работа тяжёлая физически, но он не жаловался. Даже когда взрослые дядьки, с пропитой печенью, глядели на него своими заплывшими глазами и говорили, что слабоват он для серьёзных нагрузок.       Маратик смотрел на них и пропускал мимо ушей такие выводы, думая о том, что, пока он на дне стакана утешение своё не ищет, слабаком его никто не имеет права называть. Это они слабаки, потому что губят себя, а у Суворова из вредных привычек остались только сигареты, которыми он изредка баловался до сих пор, чтобы стресс снять, и мысли дурные, навязчивые, которые только ноющая усталость в мышцах помогала снять.       И всё же, эти дядьки постарались на славу, чтоб его выдворить из своих рядов — одному из них удалось его зацепить, Марат сорвался. Врезал один раз, но этого было достаточно, чтоб его выперли взашей с волчьим билетом. Может, он бы и протянул какое-то время, затянув пояса максимально туго, но не теперь, когда у него жилищный вопрос ребром стоит. Нужно было что-то решать, причём, срочно — и судьба, наверное, хотела показать Суворову, что всё же жалует его.       Один из знакомых с мойки, Фируз — мужик узбекской внешности, наживший к сорока годам жену и двоих детей, о которых частенько любил говорить во время работы — дал ему адрес нового, открывшегося не так давно, автосервиса, на месте старого завода «Волна».       Собственно, туда Маратик и пожаловал, надеясь, что удача улыбнётся ему и не придётся загибаться от голода, а она взяла и улыбнулась — его приняли. В машинах он разбирается, сколько раз и с Вовкой, и с отцом трудился в гараже, так что олухом в этом вопросе выглядеть не будет даже перед опытными дядьками, которые с важным видом трудились в момент, когда начальница вывела его и представила всем как нового работника. Подозвала одного из них — высокого усатого мужика, в рабочем костюме, перепачканном какой-то грязью, что уже, по всей видимости, не отстирывалась — и важно сказала:       — Возьмёшь над ним шефство, поможешь освоиться.       — Нет проблем, — согласился он, кивнув, и взгляд на новичка перевёл. Марат прочувствовал, как его сканировали взглядом остальные, в какой-то момент даже подумал, что сейчас может опять повториться ситуация с этой насмешкой по поводу внешности и возраста, но быстро прогнал эти подозрения из головы. Если он хочет нормально себя обеспечить, нужно держать себя в руках и не допускать повторения прошлых ошибок.       А дядька этот, под два метра ростом, усмехнулся и как-то совершенно просто, безо всякого превосходства, протянул ему руку.       — Григорий, можно просто Гриша.       — Марат. — Протянув свою руку в ответ, несильно скрепил рукопожатие, которое практически сразу разжалось.       — У тебя одежда с собой есть какая, чтоб не жалко было? А то у нас тут запачкаться — раз плюнуть.       Он кивнул. К этому жизнь его уже успела подготовить.       — Ну, пошли тогда, я тебя в раздевалку нашу отведу, — Гриша кивнул в противоположный конец просторного зала и Маратик, не особо раздумывая, направился следом.

***

      Софа полночи не спала, пытаясь понять, чем можно помочь Поле. И под утро, наконец, в её голову пришла одна зацепка. Волкова, конечно, не была уверена на все сто процентов, что это сработает, поэтому решила не говорить сначала ничего Павленко, дабы понапрасну не обнадёживать, но сама, едва наступило утро, поехала по одному адресу.       Она понятия не имела, удастся ли ей найти тот дом, да и живёт ли там всё ещё тот человек, который был ей не нужен — Софа и в гостях-то у него никогда не была, так, мимолётно видела, где он жил. Это был даже не её друг, а Лёшкин, но покойный брат всегда отзывался о нём как о человеке, готовом протянуть руку помощи в беде.       Частный сектор на другом конце Тулы, незнакомые улицы, дома, выглядящие богато — одного взгляда достаточно, чтобы понять, что там живут вполне состоятельные семьи.       Плутая между развилками, рассматривая заборы один за другим и натыкаясь на адресные таблички, Софа пыталась вытащить из недр собственной памяти нужный ей номер. Сорок шесть или сорок восемь?       «За спрос не бьют в нос, давай, звони.» — Промелькнула мысль в голове, когда она остановилась напротив одного из таких домов. Забор, высота которого превышала несколько метров, не позволял ей заглянуть непосредственно на территорию, чтобы понять, не ошиблась ли она. Нажав всё-таки на звонок, Волкова продолжает стоять с минуту, ожидая, пока ей откроют, и искренне надеясь, что хозяева дома.       Услышав, как поворачивается замок ворот, Софа на мгновение почувствовала, как надежда подступила слишком близко, охватив разом все внутренности.       — Девушка, вы к кому? — Серьёзный дядька в костюме вышел ей навстречу, задавая этот логичный вопрос. В одном ухе у него торчал наушник и по своему виду он смахивал на типичного охранника из фильмов.       — Простите, Олег Шевцов здесь проживает?       — Здесь. А вы кто?       — Знакомая, — углубляться во все детали перед незнакомым человеком не имело смысла. — Я могу с ним поговорить?       — Его сейчас нет дома, это частная территория. Я не могу вас впустить, — на лице — каменная маска, будто бы эту фразу он повторяет по триста раз на дню.       — А вы не подскажите, где я могу его найти или хотя бы когда он вернётся?       — Такой информацией я не располагаю. Если хотите, можете оставить свои данные, я передам Олегу Владимировичу и он сам с вами свяжется.       Ну, хоть на этом спасибо.       Охранник протянул ей небольшой листок бумаги с ручкой и Софа, приставив его к воротам, наспех написала номер домашнего и адрес. Мужик, забрав это всё, попрощался и удалился, оставив её возле ворот в одиночестве.       Что ж, с одной стороны, она нашла его, а с другой — теперь ничего не оставалось, кроме как ждать. Софа хотела надеяться, что Олег выйдет на связь и сумеет как-то помочь, хотя бы в память о Лёше, который был его другом. И пускай ей было неудобно напрягать его и обращаться за помощью, но она понимала, что другого выхода у них с Полей в сложившейся ситуации нет.