Маяк

      Ожидание было тягостным. Софа успела перебрать в голове по меньшей мере с десяток вариантов событий, после которых Поля могла оказаться в таком состоянии, и один был краше другого. Бывшая Мальцева решила, что гадать — не для неё, поэтому терпеливо ожидала, когда же раздастся звонок в дверь, то и дело поглядывая на часы. А стоило всё-таки этому произойти, Софа тут же оказалась в прихожей, и спустя мгновение увидела своими глазами разбитую и раздавленную Полю, которую продолжали давить слёзы, хоть она и пыталась изо всех сил это скрыть.       — Не стой на пороге, заходи давай, — она отступила в сторону, давая возможность пройти, и Поле не нужно было повторять дважды, — на кухню.       Чувство дежавю накрыло с головой, когда они уселись друг напротив друга за столом. Прошлой весной в этой же квартире Поля сидела рядом с Софой, пыталась её успокоить и подбодрить после похорон Павла Мальцева, а теперь помощь нужна была уже ей самой, и Софа, как бы там ни было, намеревалась хотя бы выслушать её.       — Рассказывай.       И Поля рассказала. Рассказала честно, как есть, и про дискотеку, после которой началась вся эта ситуация с разборками, и про то, что в школе за её спиной разве что ленивый не шепчется, бросая фразу «сестра зэка», и про Ирку рассказала, которая на ковре у завуча глотку всем готова была грызть за неё. Последний факт Софу несказанно удивил — не ожидала она, что так всё переменится и эти две родственницы по несчастью и нежеланию найдут общий язык. Но, в конце-концов, во всём том кошмаре, про который поведала Поля, должно было быть хоть что-то светлое, верно? Иначе так запросто можно сломаться.       А напоследок, упомянула о том, что её, собственно, добило: завуч позвонила тёть Маше, пожаловалась, а та — сообщила матери. Оперативно, надо сказать, сработали, так что Полю по возвращении из школы ожидал разговор по телефону, после которого мать заявила, что намерена приехать и, раз уж Полин брат в тюрьме находится, забрать Полю оттуда и квартиру продать. И плевать ей было, что в этой квартире ещё сам Витя прописан был владельцем, он ещё ближайшие года четыре точно не сможет ни на что повлиять. Павленко ситуация казалась безвыходной, хуже некуда.       — Я теперь ума не приложу, что мне делать, — на такой ноте, с красным носом и опухшими глазами, закончился Полин рассказ.       Софа, пока она говорила, старалась больше слушать, не вставляя свои пять копеек, но теперь сказать что-то таки надо было.       — Для начала, не реветь и успокоиться. Слезами ты всё равно ничего не решишь, — она протянула Павленко чашку с чаем и принялась наливать кипяток из чайника в свою кружку, затем достала из шкафчика небольшую миску с горстью конфет, — на вот, побалуйся сладким, говорят, стресс снимает.       — Мишка на севере, — Поля улыбнулась сквозь слёзы. Ей вспомнилось детство, этими конфетами её часто угощал отец, — знаешь, — она подняла взгляд на Софу, — а я ведь на тебя смотрела и думала часто об одном. Только не говорила…       Софа бровь выгибает, садясь на табуретку напротив. Из миски конфету достаёт, распечатывая, и попутно вопрос озвучивает, пока обёртка хрустит:       — И о чём же?       Поля тоже достаёт себе конфету, но не торопится распечатывать. Руки чем-то занять хочется, чтобы прямиком в глаза не смотреть, потому что тяжело это. Тема, которую она поднять собирается, не только для неё занозой кровоточащей в душе сидит, а и для Софки тоже.       — Понять пыталась, что хуже: когда близкий человек в детстве отворачивается без объяснений, или, когда уже ты взрослый? Ну, вся эта тема, знаешь, вечная, — Поля улыбается, хотя на самом деле ей ни черта не хочется ни смеяться, ни улыбаться, — про отцов и детей…       И только теперь Павленко снова взгляд поднять на неё решается. По Софьиному лицу сложно сказать, что она чувствует от этого вопроса, Волкова лишь губы поджимает.       — Вон ты куда загнула, — и глоток из чашки делает, чтобы конфету всухомятку не трескать. Шоколад и так вреден для зубов, а Софа к нему по жизни равнодушна, но тут что-то захотелось.       — Извини, — Поле кажется, что она лишнего взболтнула, что лучше тему свернуть, но, ловя её смущение, Софа останавливает сразу:       — Не извиняйся, — Волкова не чувствует себя обиженной, знает же, что в словах Поли ни намёка на упрёк нет, дескать, ты, Софа, с отцом детство и юность жила, а отвернулась всё равно.       Поля правду хочет знать, хочет ответ получить хоть у кого-нибудь, так у кого, как не у Софы, ей о том спрашивать?       В наступившей тишине слышно, как тикают стрелки часов. Алик придёт с минуты на минуту, а у них тут коннект наметился, разговор по душам. Впрочем, торопится и прогонять Полю ни к чему.       Софа ногтем по ручке кружки проходится, стараясь не обжечься подушечкой пальца о горячую стенку.       Странная эта штука — жизнь. Находишь человека, общаешься или любишь, а потом, в какой-то момент, всё может порваться. И, когда кажется, что пути назад уже нет, что к былому не будет возврата, судьба снова сталкивает вас лбами. Или кто-то сверху нарочно сводит, пересекает какие-то невидимые линии жизни…       Софа ведь уже и не представляла, что они вот так будут сидеть, за чаем, и беседу водить вполне себе доверительную. Но, коль уж случилось так, то на душе у Волковой никаких тягостей не осталось. Не держит она зла на Полю ни грамма, никаких обид. Видимо, время должно было пройти, чтобы они смогли понять друг друга, а теперь и поговорить начистоту. Честные ответы всегда должны звучать на честные вопросы, как бы сложно это ни было.       — Я, Поль, совру, если скажу, что не думала об этом. — Врать Софа не любит. Категорически. — Думала, ещё как. И, — веришь, нет? — мне казалось, что лучше бы у меня вообще не было этого, тогда и терять бы не пришлось. Ну, как в той песне из «Иронии судьбы», помнишь? Только там про отца ни слова, но контекст, сама понимаешь…       Поля кивает. Помнит она, видела, как мать под неё в Новый год шампанским заливалась, когда отец ушёл, и рыдала с первых слов, когда герой Мягкова, Женечка Лукашин, запевал под гитару.       — И к какому выводу ты пришла, если не секрет?       Софа улыбается грустно от вопроса Полиного и снова берёт конфету. Что она ответить ей может, кроме правды? Пускай и недостоверной, пускай и избитой. В таких вопросах нельзя спрашивать чьего-то мнения, поступать по указке. Тут каждый сам решает, каждый сам принимает выбор.       — Иногда и жизни всей мало, чтоб правильные выводы сделать. Кто-то сразу понимает, что семья — не пустой звук, дети, все дела, а кто-то, вон, до самого конца пропадает, чтоб потом такие вопросы оставлять после себя… — Задумчиво Софа говорит, медленно. Ответ по частям из неё выбирается наружу. Поля о таком не спрашивала ни у кого, а Софа никому не отвечала. — Я, Поль, не говорю сейчас, что каждый случай индивидуальный, что причины у таких отцов или матерей разные, но, как по мне, выбросить ребёнка за борт и забить болт только в одном случае принимается. И это не развод, не стакан с водкой. Смерть. — То, что последнее слово так легко слетает с её губ, Полю даже удивляет отчасти. Софа не заводится, не рвёт на себе волосы. Чего ей страдать, если всё уже давным-давно улажено? Если, конечно, так можно выразиться в этой ситуации. — Говорят, пока живы наши родители, мы сами — дети, мы можем считаться детьми, даже если поступаем по-взрослому, даже если жизнь эта нас заставляет повзрослеть гораздо раньше. Каждый человек имеет право на ошибку, даже на такую жестокую, чтоб отвернуться от своих детей. Идеала не существует, но, знаешь, что в этом главное? Чтоб потом человек набрался смелости и честно попросил прощения, чтоб потом разговор случился, где причины бы всплыли. Детям всего не расскажешь, да, но взрослым — взрослым можно попытаться объяснить, даже если обиды останутся. Они всё равно тают потом… Если хоть что-то хорошее останется.       У Поли про папу из хорошего остался вкус «Мишек на севере», едва сохранившийся в памяти запах парфюма, мягкая игрушка, подаренная на прощание, и ощущение крепких объятий, которое, если закрыть глаза и постараться, можно так же из памяти вытащить, выскрести по кусочкам детали.       Но разговора, и его каких-то объяснений толковых, не было и в помине.       — А у тебя осталось? — Снова спросить решается, в личное заглядывая.       Софа губу закусывает, задумчиво память перебирая.       — А у меня этот разговор был, — и, когда Поле кажется, что она о чём-то забыла или не знала, брови сузив, смотрит на неё, Волкова добавляет уже тише: — только он пьяный в стельку сидел, еле растолкала, прогнал потом, как собаку.       — Это тогда, когда я с тобой поехала?       — Да.       Поле хочется сказать, что ей жаль. Что вспомнила она, какой вид у Софы был, когда та из подъезда появилась. И снова вопрос всплывает, как лучше было бы: не иметь никакого разговора и фантазировать о нём, додумывать себе чужие ответы с раскаяньем, или получить вшивое «пошла вон»?       На это, пожалуй, ни у кого не найдётся ответа, потому что каждый решает сам.       — Но сейчас ты счастлива, — скорее утверждает, чем спрашивает Поля, нарушая гнетущую тишину, чтобы что-то хорошее вытащить наружу, перекрыть им лихие раны, — у тебя есть Алик, он тебя любит, и ты его любишь. Когда-то у вас будут дети, и с ними уже всё будет иначе, да?       Софа отчасти благодарна за перевод темы, пускай и не в далёкое русло. Но так легче — говорить об отце она всё равно больше не хочет.       — Иногда я боюсь такого счастья, потому что слишком хорошо представляю его цену.       — Не нужно бояться, Соф! — Поле упрямства не занимать, как и уверенности в том, что Алик действительно любит её подругу и свою жену. Иначе, наверное, так и остался бы один, не выгреб с доз и превратился бы окончательно в труп. — Прощать нужно и бороться. Особенно, если любишь.       Софа с места поднимается, к окну поворачиваясь. И там, во дворе, Алика глазами найти пытается, но безуспешно. Не видно его пока.       — Хорошо говоришь. Только, Поль, Америку я тебе не открою. Прощать — наука сложная, на неё, как и на выводы, не всегда жизни хватает.       «А есть вещи, которые простить невозможно» — уже вслух не произносит, про себя додумывает.       Поля решает просто: сейчас или никогда.       — А ты меня простила, Соф?       И от ответа Софки слишком многое зависит здесь и сейчас. Поля ловит себя на мысли, что боится, если прозвучит отрицание. Что она тогда скажет, что сделает? Извинится за то, что потревожила и уйдёт? Проблемы свои и без того вешать на других неудобно, но к кому ещё она пойти может? Нет у неё никого, кроме Софы с Аликом и Ирки. Но та одна не справится против матери Полиной, девчонка уж хорошо знает, что из себя родственницы представляют.       И не то, чтобы Поля использовала Софу, вообще нет. Просто повод выдался прийти, просто Софа впустила её.       Искренне хотелось верить, что впустит ещё и в свою жизнь.       — Да, мелкая.       У Поли в глазах снова слёзы скапливаются в уголках, когда она её обнимает.       — Мир, дружба, жвачка?       Софа смеётся тихо в ответ.       — Только трубку мира курить не будем, а то тебе нельзя…       Софа простила потому, что обида, нанесённая Полей, была в разы меньше той, которую ей причинил отец. А ещё потому, что дорожила ею. И, оказывается, всё это время продолжала дорожить и скучать. Но об этом она уже не говорит.       Звонок в дверь разрушает их уединение, Поля отстраняется первой. Неловко как-то, что они вот так чуть ли не потоп здесь устроили, но на душе так легко становится. Почти до смеха.       И даже проблема, нависшая над ней грозовой тучей, теперь не такой страшной кажется, потому что Поля осознаёт, что у неё по-прежнему есть Софа.       Волкова открывает дверь, впуская мужа в квартиру, и Алик взгляд бросает сразу на кухню, где в дверном проёме Павленко мелькает, застывшая статуей на табуретке.       — Нежданный поворот, — Алик на Софу смотрит, подмечает, что вид у той слегка помятый. Покрасневшая, и глаза на мокром месте, ему это не совсем нравится, но панику поднимать не спешит, — чё стряслось, кто обидел, кого бить?       — Защитник мой главный вернулся, Поль! — Волкова под руку мужа берёт, улыбаясь. И у Алика от её улыбки под рёбрами ёкает. — Есть для тебя две новости: хорошая и плохая.       — Хорошую я, походу, уже понял, — если они в одной квартире смогли встретиться и поговорить, то, скорее всего, наконец-то всё прояснили между собой, — а плохая какая?       

***

      Не только Поля и Софа задавались вопросом о том, как было бы лучше, имея травмы, связанные с родителями. Паренёк, стоя посреди коридора местной общаги, прижимал трубку к уху и тоже спрашивал себя, как могло бы быть лучше, но ответа не находил. Приходилось искать ответы на другие, встречные вопросы, вырываясь из задумчивости.       — У тебя точно всё хорошо? — Голос по телефону кажется взволнованным. Диляра места себе не находит, переживает. Марат знает об этом, но легче от осознания материнского волнения ему не становится.       — Да. — Да, у него всё хорошо, несмотря на то, что в ближайшие несколько дней он окажется на улице, потому что его выселят из общежития. И теперь Марату в срочном порядке нужно крутиться, чтобы найти себе жильё, только, на этот раз на законных основаниях. Чёрт бы побрал проверку, которая выяснила, что он не учится в университете, а значит, права не имеет занимать жилплощадь. Да Марат четыре месяца платил двойную цену коменданту, и ради чего? Ради того, чтоб теперь с пинком под зад вылететь взашей.       Впрочем, об этих проблемах он не рассказывает. Он вообще уже давно не делится ни проблемами, ни переживаниями личными. И Диляра это чувствует, оттого и не успокоится никак.       — Слушай, может, лучше вернёшься? — Снова предлагает. Не в первый раз уже одну и ту же тему по кругу водит, как в лотерее. И каждый раз надеется согласие услышать, а Марат каждый раз противится. Традиция, чё.       Вздыхает глубоко.       — Мы же это уже сто раз обсуждали, — ну, правда, надоедает одно и то же повторять.       — Да я знаю… — Диляра готова хоть волком выть, хоть что угодно делать, лишь бы ситуацию по-другому обратить, но все её аргументы заранее провальные. — Но ты пойми, Маратик, у нас ведь с отцом никого нет, кроме тебя, а ты там, один… Не приведи Господь, что-то случится и…       Марат на том конце провода всхлипы улавливает. Совестно ему становится перед матерью, что он её вот так выводит. Ведь, если посмотреть, она ни в чём не виновата, но он не может вернуться. Не может в Казани. И с отцом под одной крышей — тоже… не может. Всё напоминает об обидах его, о разочаровании.       Тогда, шесть лет назад, Марат был совсем другим и мир вокруг него тоже казался другим, но всего за один вечер ему пришлось поменяться. Всего один долбанный день дал толчок и потянул за собой такую цепочку событий, что и вспоминать было тошно. А, собственно, когда всё началось?       Может, в тот день, когда Вовка вернулся? Или, когда они видак спёрли? Или, когда Марат подошёл в музыкальной школе к понравившейся ему девчонке, чтобы помочь?       Не одну ночь он в голове перебирал моменты, а понять, найти того, что стояло у истока всего случившегося, так и не смог. Винил старшего брата поначалу, высказал всё в лицо, как есть, что из-за него с видаком вся эта ситуация сделалась, а потом, со временем, как-то перемкнуло его, и он прислушиваться стал: а, может, и сам виноват? Пошёл в «Универсам» сначала, потом с ней связался… Может, если б не подошёл он, если б головой подумал и не послал её в тот вечер вместо себя в видеосалон, обошлось бы всё?       Жива была бы? Пожалуй, да.       Была бы.       Или, может, если бы он брата как-то надоумил свернуть с дорожки, на которую по дурости сам следом выперся. Но до финишной точки, где в него бы при задержании милиция стреляла, а отец родной отречься удумал, так и не дошёл…       Марат после похорон как прозрел наполовину. Половину Вовкиной медали увидел и пожалел брата. О мёртвых или хорошо, или никак, и Марат… Марат простил.       Простил, потому что ему было проще брата вспоминать и боль свою оплакивать без ненависти. Потому что, наверное, смерть все грехи искупает, что ли.       А от отца отвернулся, понять не смог. Потому что Вовка ему не братом был, а сыном, а от детей, вроде как, не отказываются. Это и он виноват, и он сам что-то когда-то упустил в воспитании, а когда спохватился, было поздно, Вовка уже лбом здоровым был. Из всех способов воздействия осталось у отца только руку поднимать и гонять, как козла последнего, по квартире Маратку — за шапку, впопыхах и без особых раздумий спизженную с головы Флюры Габдуловны.       Стыдно, Маратка?       Стыдно, но он это не ради своей наживы сделал.       — Не плачь.       — Я не плачу…       И всё равно всхлипывает.       — Просто… Одиноко. Отец сутками на работе пропадает, а я одна. И ты там тоже — один… Сердце не на месте.       И Марат сам не знает, зачем говорит:       — Если хочешь, я приеду. Но не сейчас, и не насовсем.       — Марат…       — Всё, извини, мне бежать надо, а то тут очередь уже, — телефон-то на этаже общий, Диляра помнит об этом. Соглашается, отпускает. — Пока.       — Пока…       Короткие гудки обрывают разговор, и Марат остаётся один.       Один в пустом коридоре.

***

      Настя не знала, как она ещё не свалилась с ног от усталости после последних месяцев и дороги длиною в пять с половиной часов, хотя ей впереди маячила поездка в такси до общежития, а завтра — дорога в больницу, к главврачу. Будь оно неладно, это чёртово собеседование! Но свободное место было донельзя лакомым кусочком, чтобы устроиться на новом-старом месте и начать свою жизнь с чистого листа. Разве не об этом она мечтала последние полгода, утопая в бесконечной череде подготовок к экзаменам и работе медсестры?       Матвиенко сама выбрала свой путь и нечего ныть. Ну, конечно! Хотела Настя быть врачом, хо-те-ла, но даже в самом страшном сне не могла представить, скольких нервов и сил ей это желание обойдётся. Порой девушка задумывалась, глядя на однокурсниц, прожигающих свою жизнь без особого напряга и появляющихся лишь ближе к сессии: а как бы она себя вела, будь у неё родители? Те бы так же платили за неё, лишь бы она получила заветную корочку? Или, допустим, как у Мишки Власова, упёрлись бы рогом? Хотя, думать здесь бесполезно: Настю бы в армию не забрали, как его, не повезло ему мальчишкой уродиться, небось, до сих пор в берцах плац муштрует. Не очень её его участь волновала, если честно, но было жалко терять такого балагура, который мог любому преподавателю вовремя заговорить зубы на семинаре, только с гистологией договориться не смог, провалил по всем пунктам: и экзамен, и пересдачу — даже не одну.       «С этой Бабой Ягой никто бы не договорился» — Настя с внутренним голосом соглашается, внутренне содрогаясь от воспоминания об одном внешнем виде Евдокии Святославовны. Дал же Бог с родителями имечко! Парни прикалывались, называя её «Святой Дусей», а Настя, смеясь с ними за компанию, всегда осматривалась по сторонам — мало ли, где может носить эту мегеру? В немилость попасть — себе дороже.       Настя встряхивает головой, отгоняя навязчивый образ. В сумерках, сквозь мелкий накрапывающий дождь, Матвиенко спешит вместе с чемоданом к припаркованной девятке с шашечкой наверху.       — До общежития сколько?       — Садись, красавица, не обижу, договоримся, — мужик лет тридцати пяти, улыбается, окидывая фигурку в пальто взглядом. Настя таких видела не раз, которые на девушек, как на мясо, пялятся.       Нет, у неё, конечно, фигура не потерянная, и она не монашка, но от таких подальше держаться нужно.       — Сколько, я спрашиваю?       — А сколько предложить готова? Можно и не деньгами, — подмигивает.       — По зубам или по яйцам предложить могу, но это вряд ли устроит, — Матвиенко фак показывает, отходя от машины и осматриваясь. Водитель, естественно, на месте не остаётся, уезжает. Ну, не клюнула одна, всегда клюнет другая.       Философия такая, чё зря время терять?       А вот у Насти философия другая, она медленно, но верно панику внутри нагоняет. Матвиенко не по себе становится, орешек она не слабый, но сейчас вечер, темно, и мало ли, что, а пришибленных в этом мире всегда хватало, к тому же, на вокзале.       Эх, если б у неё была возможность, чтобы кто-нибудь её встретил и помог! Ведь порой так хотелось перестать быть сильной и колючей, недоверчивой. Это детский дом из неё сделал такую, а Насте хотелось временами стать просто собой — обычной девчонкой. Жизнерадостной и дружелюбной. В её мире эти понятия были не в почёте, и Настя выживала, как могла, скаля зубы по поводу и без.       — Девушка, вас, может, подвезти? — А этот мужик сам предлагает, проходя мимо к своей машине. Настя взгляд бросает назад: он только что с дружками стоял, курил и о чём-то смеялся.       — До общежития сколько?       Хорошо, всё-таки, что этот не пошляк. Цену приемлемую называет, и вещи погрузить в багажник помогает. И всё-таки Настя на номер машины взгляд бросает, чтоб хоть попытаться запомнить на всякий пожарный.       Девятка есть. Вспоминает — в детском доме это хорошей приметой почему-то считалось.       Ну, Даст Бог, всё наладится, и с работой, и с жизнью, с чистого листа.