Мы ждем перемен

Снились беспокойные сны, в которых Антона раз за разом убивали, а я никак не могла помочь. Ромка каждый раз по-звериному улыбался, обнажая клыки и сжимая окровавленный нож. Бяша хохотал, а Семен тянул ко мне свои толстые пальцы. Я проснулась, будто вынырнув со дна озера, где кончился последний воздух. Долго не могла отдышаться и хотела было начать собираться в школу, но часы показывали 2 часа ночи. Возвращаться в кровать не хотелось, поэтому, сделав себе огромную кружку чая и выкрав из шкафчика два пряника, я уселась на подоконник. Свет я не включала, чтобы не разбудить маму, похрапывающую в своей комнате. Ночная деревня и торчащий за нею лес выглядели враждебно, будто готовились схватить своими полуразложившимися когтистыми пальцами и утащить туда дальше, на кладбище, в старые могилы. Но было в то же время мне было плевать на все это. Пусть тащат. Все равнодушие мигом испарилось, когда я увидела тень, которая медленно подкрадывалась к моим окнам. Затаив дыхание, я не двигалась, укутавшись практически с головой в старое одеяло и надеясь, что меня не заметят. Все же фонарь не освещал эту сторону дома, а увидеть лицо преступника было важно, если он хочет что-то украсть у нас. Убить-то вряд ли, кому мы с мамой нужны. Фигура приблизилась к окну. Она покрутилась, что-то выискивая, и вдруг подняла валяющуюся около фундамента палку и постучала тихонько в окно, пытаясь разглядеть во мраке комнаты хоть что-то. Какие то движения в этом силуэте были очень знакомыми, но я все никак не могла понять, кто это. Прошло несколько минут прежде, чем я, случайно двинувшись, вылила на себя чай. Ругнувшись, я вскочила, выдав себя, а фигура приветственно помахала мне рукой и показала на окно, мол, открой. Я не спешила, разглядывая ночного гостя, он ждал, а потом повернул лицо к свету, услышав что-то со стороны улицы. Это был Ромка. — Ты чего тут делаешь? — спросила я, распахнув створки, радуясь тому, что мы с мамой при переезде все смазали. — Пустишь? Я замерз как собака, блин, — Ромкин голос чуть дрожал, палку он бросил, подходя ближе. Я кивнула ему. — Отойди, я залезу. Дома было тепло, поэтому Ромка быстро согрелся. Я сходила за чаем снова, сделав уже две кружки, и переоделась в ванной. Пряники ему понравились. — Зачем пришел? — любопытство распирало с первых секунд, но я вежливо дождалась, пока Рома отогреется и расслабиться. — Узнать, как у тебя дела, — ответил он, подперев щеку кулаком. Взгляд его был серьезным. — Ты просто так плакала в лесу, я... мы все пиздец как перепугались. Думали все, кукуха поехала от страха. — Я не то, чтобы испугалась… — не зная, как объяснить, я зависла, подбирая слов. Как назло, ни одно слово не подходило для моих ощущений. — Просто мне очень это все не понравилось. Не могу сказать точнее… — Да забей, я понял, — Ромка отхлебнул чай и потер глаза. — Ты это, как себя чувствуешь сейчас? Я понимала, что про сны с его участием лучше не рассказывать, поэтому ограничилась словом «нормально». — А почему ты пришел так поздно? — Ждал, пока твоя мама вернется. Ну, и уснет. А то получилось бы херово, если бы она меня в твоей комнате увидела, — он усмехнулся. Разговор не клеился. Мы молча сидели за столом. Ромка оглядывал комнату, взгляд его уткнулся в плеер: — Может, это, музыку послушаем? — спросил он. Я кивнула и вдруг вместо того, чтобы включить уже вставленную кассету, потянулась к верхней полке за другой. Захотелось, чтобы Ромка услышал один трек и понял его. Чтобы именно он, а не какой-то другой ему понравился. — Щас я найду кассету, и, наверное, давай к стенке на кровать сядем, чтобы шнур не растягивать, — предложила я, выискивая в неровных строчках на клоках бумаги, служивших вместо обложек, название группы — «Наутилус Помпилиус». — Ага, нашла! Залезай. Ромка оставил подушку мне, а сам прислонился к холодной стене. Я, вздохнув, подпихнула ему половину подушки. Он с улыбкой кивнул и сел ближе, так, что мы соприкасались плечами и ногами. Его костюм все еще был прохладным и пах сигаретами и свежестью мороза. Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли или забыться во сне, Где твои крылья, которые так нравились мне? Молчание больше не было неловким. Было тепло, а сердце саднило, когда пел Бутусов. Я редко включала эту песню, она существовала для моментов, когда я не понимала, что происходит в жизни, когда хотелось стать с кем-то ближе. Ромка откинул голову назад, уставившись в потолок. Я смотрела прямо перед собой. Руки дрожали. Все потому, что для меня это был очень интимный момент. Я показала ему одно из моих сокровищ. И хотела, чтобы Рома это понял. Он медленно чуть отодвинулся, а после обнял меня за плечи, снова садясь ближе. В темноте не было видно выражение глаз, но глубокое спокойное дыхание с большими паузами заставляло дрожать еще больше, а Рому — придвинуться еще ближе, заключив в кольцо рук. Я привалилась к его плечу. — Где твои крылья, которые нравились мне? — тихо шептала я, физически чувствуя, как ноет сердце. Ромка повторил шепотом мой вопрос, поглаживая мои плечи. — Я очень люблю эту песню. — Я понял, — тихо ответил он мне. Начался следующий трек. Тоже один из лучших на свете. Мы сидели все также, двигаться не хотелось. Вот бы эта ночь никогда не заканчивалась. Я бы могла прожить в ней вечность. Лишь бы Рома понимал меня. Припев я снова шептала, аккуратно проводя пальцами по молнии расстегнутой олимпийки и Роминой футболке: Одинокая птица, ты летаешь высоко, И лишь безумец был способен так влюбиться, За тобою вслед подняться, За тобою вслед подняться, Чтобы вместе с тобой Разбиться… — У тебя тоже сейчас сердце ноет? — решилась спросить у Ромки я. Он ничего не ответил, уткнулся носом в мои волосы и шумно выдохнул. А потом кивнул. Руки крепче прижали меня к себе. — Ты прости меня, ладно, Оль… Оленька, — Ромка вдруг поправил себя. Я уже привыкла к тому, что Бяша придумал и постоянно называл меня так. Это звучало покровительственно и чутка подтрунивающе, но не сейчас. Сейчас мое имя звучало грустно, как будто Ромка не хотел, чтобы я видела ту драку и думала о нем плохо. — Я тебя иногда боюсь. Но ты же не сделаешь мне ничего плохого? — я чуть отстранилась, стараясь заглянуть ему в глаза. Ромка снова выдохнул и помотал головой. — Я тебя не дам в обиду, — он сказал это и улыбнулся как раз на словах «чтобы вместе с тобой разбиться». Я покраснела и опустила взгляд. Мы оба были смущены. — Ты ж мне друг, а я своих не бросаю, — продолжил Ромка и погладил меня по волосам. — Ниче себе, они такие мягкие. Я улыбнулась и потянулась к Роминой голове. Его волосы были жесткими и прямыми, прямо как и его характер. Он посмеялся, когда я озвучила свои мысли. Ромка хотел что-то сказать, но в соседней комнате послышался шум. Наверное, нас все-таки было слышно, и она проснулась! Ромка собрался за секунды и, надевая кожанку на ходу, быстро выпрыгнул в окно. — Клевый у тебя вкус в музыке, мне нравится, — широко улыбнулся он, забирая свою шапку из моих рук. — Ну, бывай! Я не успела ему ответить, исчез Рома быстрее, чем появился. Мама не зашла ко мне, скорее всего, тот шум просто почудился. Как дурочка, я стояла перед распахнутым окном и глупо улыбалась. Ему понравилось… Не знаю, сколько я так простояла, глядя в темноту улиц, но вдруг снова услышала шаги. Почему Ромка вернулся? Может, что-то забыл? — Ты че тут стоишь как привидение, на? — послышался голос. А Бяша что тут забыл?! — Да я просто тут… воздухом дышу, — соврала я. Он только хмыкнул и спросил, как у меня дела. — Мы прост переживали, на, вот я и решил прийти, на, — Бяша переступал с ноги на ногу, но приглашать его внутрь не хотелось. Слишком много впечатлений за сегодня. Поблагодарив его за заботу, я пожелала ему спокойной ночи и уверила, что у меня все отлично. Бяша пообещал зайти за мной завтра, чтобы точно удостовериться, что «я не пиздаболка, на» и вместе пойти в школу. Тихо посмеявшись, мы попрощались. Нужно было ложиться, но какие тут теперь сны…