Здесь будет степь

Смерть смотрит на Зарлыра. Видит его. Кровящее закатом солнце блестит на загнутых серпом клинках. В этих клинках — гибельная магия. У Зарлыра есть копьё. Не зачарованное, обычное. С таким и на волка не пойдёшь — не то, что на смерть. Он видит, как стрелы прошивают смерть насквозь, не причиняя вреда. Вокруг полыхает битва — свирепая, шумная как лесной пожар. Гоблин не слышит её больше, не видит соратников по орде — сейчас здесь только он и посланник Мортис. Смерть выбрала его — она плывёт навстречу, не касаясь сухой, ломкой травы. Зарлыр пятится назад. Он знает, что бежать бесполезно. Не поможет и хранившая его всю жизнь удача. Разгорается колдовское пламя, зелёные искры срываются с серпов смерти, падают на землю. Взмах четырёх клинков — и тут же жар огня бьёт Зарлыра в спину, опрокидывает на колени. Он видит вырвавшееся из-за плеча пламя. Чувствует, как запекается и лопается кожа на руке — хотя его только задело, хотя старейшина метил в сметь. Зарлыл чувствует, как другое плечо пронзает холодом и болью — расползается под коже яд хуже паучьего. Но всё-таки, ослеплённая пламенем смерть задевает Зарлыра вскользь. Теперь у неё другая цель. Складки её одежд трепещут, хлопают на ветру, как крылья пойманной птицы. Смерть в бешенстве. В этой, подаренной Мортис тёмной жизни, она не привыкла к боли. Крикхаг, старейшина гоблинов, чьё лицо скрыто пожелтевшим от времени черепом, пляшет вокруг неё, поёт песнь Громдоку. Вновь и вновь вспыхивает пламя, кусает смерть. Всё плывёт перед глазами Зарлыра. Слепит закатное солнце. Гоблин думает, что яд Мортис убьёт его — мучительно, медленно, неотвратимо. Он думает, что и у старейшины нет шансов против смерти. У всех нет шансов сегодня… слишком много мёртвых пришло к лагерю. Ноги не держат — и он падает на землю, укрытую трупами. Ещё горячими, ещё пахнущими кровью.

***

Крикхаг находит его слабым, но живым. Старейшина оттаскивает труп какого-то орка, уже схваченного окоченением, тяжёлого, колющего стальными шипами брони. За руку помогает Зарлыру подняться. Он осматривает раны, цокая языком. Шепчет песнь, заговаривая ожог. Но легче не делается. Это пройдёт, позже. Ожоги всегда проходят. Куда сильней гоблина беспокоит рана, нанесённая колдовским оружием. Крикхаг замечает старые шрамы. Широкий рубец через рёбра — от жвал гигантского чёрного паука. Зарлыр не знает, как выбрался из того ущелья — ядовитый укус много дней туманил разум. Когда дурман отпустил, гоблин уже мог учуять дым костров лагеря — в беспамятстве он почти добрался домой. Молодой орк и гоблины не вернулись вовсе. Змеёй тянется по животу след от клинка человека-ящера. Зарлыр и сейчас помнит, как зазубренное от времени лезвие застряло в мясе, тянуло его в стороны. Словно гоблин стал тряпичной куклой, которую можно мять и так, и этак. Рану долго не удавалось залечить до конца. Да и сейчас в сырую погоду рубец тянет и ноет. Плохо срослась переломанная медвежьими челюстями кость левой руки. Даже распоротый орочьим клинком, зверь не разжимал зубы. — Часто водить смерть за нос? — спрашивает Крикхаг. — Хорошо. Это хорошо. Зарлыр кивает. Ему всегда везёт, это правда. Он никогда не был сильным гоблином. Нескладный, неудачливый в охоте, он почему-то оставался жив там, где погибали другие. Страшные раны оказывались несмертельными. Даже теперь, чувствуя, как растекается по телу яд смерти, Зарлыр думает, что выкарабкается. Не уверен полностью — отрава пахнет Мортис. Вцепившись, безмясая редко разжимает зубы. Но и гоблин прожил уже очень долго — знает, что крепче, чем кажется. — Громдок видит тебя, — говорит Крикхаг. Он уходит раньше, чем поражённый Зарлыр догадывается хоть что-нибудь спросить. Если Громдок замечает гоблина — тот становится старейшиной. Но разве может Зарлыр подружиться с духом огня? Разве сможет он петь так, чтобы их бог ответил? Говорят, отмеченных Громдоком видно сразу. С детства они видят сны о девяти небесах, они ходят в задумчивости и одиночестве, они плохи в охоте и их избегает смерть. Разве Зарлыр такой? В лагере пахнет смертью. Здесь пахнет слугами Мортис, их гнилой кровью. Запах беды. Кажется, омертвела сама земля. Орки и гоблины жгут костры, но дым не может перебить сырую, холодную вонь. С тех пор, как их племя ушло из захваченного Нефериса, оно лишь редело. Зарлыру не нравилось в городе. Хорошо, что ушли. Лучше спать на живой земле, в шатре или под открытым небом. Но так получалось, что и кочевому племени нигде не было места. Зарлыр видит могучего Гуктхая, короля орков. На его голове корона, много раз смятая в схватках за власть, много раз выправленная. Давно ковали её кузнецы орков. Давно — в дни объединения племени. Король смотри вдаль — туда, откуда пришли мертвецы. Он зачерпывает землю, нюхает её. Отбрасывает с отвращением. — Гниль, — говорит он. — Плохая земля. Уйдём с солнцем. Зарлыр согласен с королём. Люди глупы, а потому сами ищут драк. Эльфы, гномы — все не лучше. Зверь мудрее, зверь всегда уходит оттуда, где ему плохо. Только племени Зарлыра плохо везде. Словно зря Громдорк привёл их в этот мир. С юга идёт лесным пожаром земля демонов, север скован снегами Вотана. Везде плохо. На этой земле было не хуже, чем везде. Но теперь в ней поселилась смерть. Надо уходить. Племя согласно — и не нужны чужие слова, чтобы это почувствовать. Крикхаг не согласен. Он прыгает вокруг короля, словно в боевом танце, словно орка держат в плену злые духи. Гуктхай стар, но у него острый слух. Он слышит всё, что говорит старейшина. Он оборачивается и смотрит прямо на Зарлыра. Молчит. Но у Гуктхая глаза мудрого зверя — и в них видно куда больше, чем орк может сказать словами. В мелком гоблине король хочет увидеть Громдока. Грукхай отворачивается. Он снова смотрит вдаль, на горизонт. — Гнилая земля, — говорит он. — Мёртвая. Громдок не делать её живой. Нет у нас своей земли. Уйдём с солнцем. — Здесь сила, — говорит старейшина. Он так сильно ударяет посохом, что древко неглубоко входит в утоптанную землю. — Здесь! Громдок заговорит — здесь. В ночном сумраке глаза старейшины горят ярче, чем угли в костре. Дух огня живёт в его маске, сделанной из черепа врага — и потому Крикхаг никогда не снимает её. Зарлыру кажется, что сейчас Гуктхай зарычит, бросится на старейшину. Король думает. Он знает — гоблины никогда не претендуют на власть. Если старейшина спорит — того требуют его сны. — Уйдём после обряда, — говорит он наконец. Его слышат все. И кто-то из орков рычит, радуясь завтрашней битве. Крикхаг зовёт за собой Зарлыра. Разводит костёр, щедро отдавая огню сухие, ломкие листья. Дым от них пахнет странно, горчит — причём так далеко, словно сквозь ноздри дым просачивается в череп, занимает его весь. Голова становится лёгкой. Старейшина тихо поёт, заговаривая мутное варево в небольшой, с две ладони, плошке. — Пей, — говорит он Зарлыру. Варево обжигает горло. Зарлыр смотрит в небо. Звёзды и луну заволокло горьким дымом. Щипет глаза. — Люди узнают из книг, — говорит Крикхаг. — Гномы узнают из рун. Зверь… — указательным пальцем старейшина ударяет по своей маске, — знают всё сразу. Надо вспомнить. Крикхаг затягивает песнь. Звёзды расплываются, двоятся. Зарлыру кажется, что ещё немного и он начнёт различать девять небес, о которых поёт старейшина.

***

Зарлыр приходит в себя на краю тёмного леса. Он лежит на траве — и трава под ним жесткая, словно солнце долго сушило эти земли. Воздух наполнен здесь запахом луговых трав, свежестью лесной реки где-то неподалёку. Так не пахнет ни край эльфов, ни край людей. Здесь гоблин чувствует себя как дома. Он много раз видел это место во снах, хотя забывал, проснувшись. Здесь хорошо. Громдок создал эту землю для зеленокожих, когда отделил их от зверей. Только вот лес впереди страшен. Зарлыр знает, если пойдёт без провожатого — сгинет навсегда. Он видит перед собой волков и гиен. Тела их покрыты шерстью, но кости черепа обнажены. В глазницах тлеют красным угольки зрачков. Они смотрят на Зарлыра, словно ждут его. Когда Зарлыр поднимается на ноги, звери обращаются чёрными птицами, срываются вверх, летят к своим небесам. Свободные души. Небеса здесь не те, к которым Зарлыр привык. Теперь он легко различает все девять. Только ему туда нельзя. Так высоко могут лететь лишь боги. И старейшины, что после смерти снова стали зверями и птицами. Ему нужен теперь провожатый. Кто-то, кто проведёт сквозь тёмный лес. Он видит саламандру. Крохотную ящерицу с красной чешуёй. Посмотрев на Зарлыра, она скрывается в траве и появляется снова — уже в тени леса. Теперь гоблину хорошо видно, что красная чешуя не блестит в солнечных лучах, а светится сама по себе. Зарлыр идёт следом. Тропинка узка. Она петляет и только огонёк саламандры не даёт сбиться с пути. Во тьме прячутся дикие звери. Они готовы растерзать гоблина-одиночку. Но им нельзя выходить на тропу. Только если Зарлыр оступится — тогда они вкусят свежей крови. Хорошо, что дух-саламандра — друг гоблина. Они идут долго и всё темнее становится чаща. Но всё-таки лес заканчивается. Зарлыр видит, что сразу за ним, там, где солнце вновь обретает власть, ждёт обрыв. Когда они выходят к обрыву, саламандра кажется совсем уставшей. Её чешуя светит не так ярко. Пройдя ещё несколько шагов, она падает замертво. Тело сгорает, а пепел падает в траву, исчезает в земле. Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Пирос, создатель огня, забыл как быть богом. Он сошёл в смертный мир и гулял по нему, пока не истёк отмеренный смертным срок. Его силу, силу огня, забрала почва — так заведено. Сила никогда не уходит бесследно. Кузнецы орков знакомы с огнём — они запирают его в клетки, желая подчинить. Так они куют своё оружие. За это дух мёртвого Пироса зол на орков и опасен им. Гоблинов не такие. Они уважают силу богов, и потому дух мёртвого Пироса — друг мудрым старейшинам. Зарлыр подходит к краю обрыва. Вдалеке, по ту сторону пропасти, он видит остров. На острове — дерево. Столь огромное, что кроной пронзает все девять небес, подпирают дом Того, Кто Над Всеми. Ветви не видно в густых облаках. В пропасти — бушующее пламя, такое свирепое, что не пройти сквозь него — ни с провожатаем, ни без Переход был долог. Зарлыр опускается на траву в тени тёмного леса, чтобы отдохнуть.

***

Когда он просыпается, над шатрами орков поднимается солнце. Старый Крикхаг не спал всю ночь, поддерживая огонь в костре. Он чертит линии в золе, но стирает рисунок, когда видит проснувшегося Зарлыра. Зачерпывает золу и добавляет в плошку с каким-то варевом. — Пей, — говорит он Зарлыру, поднося плошку. Варево пахнет горечью, обжигает горло пламенем. — Вспомни, кем был, — говорит старейшина. Утро смердит Мортис. Зарлыру кажется, что теперь это чувствуется сильнее, чем с вечера. В лагере пахнет кровью и гнилью. Зарлыр чувствует близость немёртвых. Но это не пугает его. Он чувствует скорую добычу, он скалит острые зубы, он рычит. Что-то происходит с ним и с миром. Он теряет слова и мысли. Он дикий зверь теперь, хищник. Дети Мортис пришли на его территорию. Но видит их, но не нападает. Зверь не станет ввязываться в драку с тем, кто сильнее. Не на охоте уж точно. А он сегодня охотится. Двигаясь быстро, на всех четырёх лапах, он проскальзывает рядом с гигантским троллем, когтями кромсающим тушу виверны. Он чует вампира — обходит стороной опасную тварь. Он прячется от внимания бесплотных духов и оборотней. Время путается. Зверь устаёт. Прячется. Отдыхает. Снова ищет жертву. И находит. Это сильный враг. Скелет с острой опасной сталью в руках. Но кости раздроблены там и тут, он вымотан дракой. Скелет тяжело замахивается — обрушивает сталь на орка. Орк падает замертво. А зверь бросается на скелета. Он грызёт прочные кости, он царапает их когтями. Зарлыр обнаруживает себя среди мёртвых тел. В его руках череп скелета — и гоблин сжимает его так сильно, что кажется, если череп не расколется под его пальцами, сломаются сами пальцы. Уже вечер. Племя развело костры. Воинство Мортис схлынуло, чтобы вернуться завтра. Племя лечит тех, кто ещё может подняться. И хоронит тех, кто не смог. Зарлыру кажется, что плохой земли стало больше. Гниль окружила лагерь, словно Мортис решила проглотить его, вместе с шатрами и кострами. Те, кто вчера ждал битвы, теперь выглядят обеспокоенными. — Хорошо, — говорит Крикхаг, когда видит принесённый череп. Старейшина уже развёл костёр, Зарлыр чувствует дым горьких трав — не тех, что были вчера. Он вспомнил уже достаточно, чтобы отличать. Череп Крикхаг бросает в котёл с кипящей водой. Он снова поит гоблина — чем-то горячим, густым и маслянистым, похожим на мясо, которое вываривали слишком долго. — Духи очистят тебя, — говорит старейшина, когда Зарлыр садится у огня. — Не бойся и не мешай.

***

Когда Зарлыр просыпается, он видит диких зверей, что едят его плоть. Волк и медведь объедают мясо с его костей. Сильные челюсти дробят левую руку — там, где криво срослась кость. Клыки волка вспарывают зарубцевавшееся плечо — и на землю проливается пахнущий смертью яд. Ворон занят глазницами. Густая чёрная кровь течёт по вискам Зарлыра. Он видит это словно со стороны. Но чувствует зубы зверей. Он не может освободиться — тело не слушается его. Он не может и закричать — ворон уже вырвал его язык. Вскоре от Зарлыра остаются только кости. Волк и медведь обгладывают их не спеша, разгрызают, добираясь до того, что внутри. Ворон садится на пустой череп, берётся когтями за глазницы. Расправив крылья, летит он вперёд, над бездной. Он летит низко, так что пламя лижет череп Зарлыра. Искры задевают перья. Этому ворону нельзя подниматься выше, девять небес больше не для него. Остров с великим древом всё ближе. Теперь Зарлыр видит, что ветки на нём обломаны — но от них тянутся вверх лучи света, утопая в облаках. Перья ворона кусает пламя, и они вспыхивают все разом. Птица выпускает Зарлыра из когтей. Горящим камнем падает ворон вниз, в бездну. Череп долетает до края обрыва, катится по сухой жесткой траве, к подножью великого древа. Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Бетрезен, создатель людей и зверей, разучился быть богом. Теперь он заточён на дне огненной пропасти, терзаемый вечность. Он не Пирос — Тот, Кто Над Всеми не оставил ему дара смерти. Бетрезен пожирает сам себя, жрёт души тех, кто поверят его зову. Но всё же — это он создал слуг Громдока. И поныне он — друг гоблинам, оркам, ограм и троллям. У Зарлыра нет больше тела, чтобы подняться, чтобы подойти ближе к великому древу. А потом — он засыпает.

***

Когда Зарлыр просыпается, его знобит. Он кутается в шкуры, придвигается ближе к огню, но ничто не может прогнать этот холод. От горячей похлёбки, которую даёт старейшина, легче не становится тоже. Зарлыр чувствует, что может не пережить этот день. Наверное, яд смерти оказался сильнее, чем он думал. Интересно, станет ли он чёрной птицей, из тех, что видел в свой первый сон? Или, раз он не закончил посвящение, его душа не получит дар полёта? Крикхаг протягивает Зарлыру пустой череп. Кость совсем белая, вываренная в котле. — Работай, — говорит он. И уходит. Зарлыр находит маленький каменный нож. Он пробует вскрыть череп. Кости кажутся мягкими и видно, где они срастались. Но нож то и дело срывается, режет пальцы. От холода гоблин не может сосредоточиться на работе. Он чувствует запахи дыма, видит искры костра. Дым окутывает его. Иногда в дыму Зарлыр видит других гоблинов, снующих по своим делам. Иногда он видит грозного Гуктхая, орка с глазами зверя. Гуктхай сомневается в нём — и Зарлыр старается работать усердней, хотя пальцы болят от множества порезов, хотя на кости остаются следы, красные и чёрные. Иногда Зарлыр видит Крикхага. Сначала в глазницах его маски темно, потом в них вспыхивает пламя, вылетает наружу сгорающим вороном, выползает рассыпающейся в прах саламандрой. Иногда Зарлыру кажется, что он только взялся за работу — и тогда ему странно, как мог он так сильно изранить себя. Иногда ему кажется, что она работает целую вечность, что Тот, Кто Над Всеми приговорил его снова и снова выскабливать череп убитого врага. Ему кажется, что Мортис забрала всех в лагере, что оборотни и духи смеются, наблюдая за работой Зарлыра. Ему кажется, что Громдок очистил землю под ногами, что она больше не пахнет смертью. Когда Зарлыр заканчивает маску, то обнаруживает, что уже вечер. Он не знает, что было в лагере в этот день, но по запаху свежей крови понимает, что мёртвые приходили снова. Крикхаг забирает маску из его окровавленных пальцев. Рассматривает, поднося к свету костра. — Хорошо, — говорит он наконец. Откладывает маску. Снова он даёт Зарлыру горькое питьё. Варево растекается по желудку, наполняя его огнём. Только гоблина всё так же бьёт холод. Старейшина сам укутывает Зарлыра в шкуры. Измазанным в саже пальцем он чертит что-то на лбу гоблина. А затем — закрывает его лицо маской. — Громдок видит тебя, — говорит Крикхаг. И это — последнее, что он слышит.

***

Зарлыр находит себя у корней великого древа. Сначала ему кажется, что от него только и остался череп, пустой и лёгкий. Но потом гоблин понимает, что трава оплела его руки и ноги, всё тело — так, что только голова и осталась на поверхности. Сложно разорвать эти путы, но Зарлыру удаётся выбраться. Он видит, что изменился. Чувствует, что стал сильнее, словно моложе. Хотя кожа его, наоборот, постарела, стала тёмной и синей, как у мудрого Крикхага. Он смотрит на великое древо. Оно огромно — чтобы обойти ствол уйдёт не один день. Зарлыр видит отметины — кто-то повредил кору, оставил насечки. Их девять — ровных горизонтальных полос. Словно ступеней. Зарлыр карабкается по ним вверх. И там, гораздо выше собственного роста, видит расщелину. Смотри в неё — и видит тень Громдока. Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Громдок пробудил зеленокожих — и так устал, что забыл как быть богом. Он отдал свою волю и силу молодому народу. Зарлыр видит глаза зверя. И в них больше, чем можно сказать словами. В них обещание. В них требование. Теперь Зарлыр знает — когда его племя станет больше, когда многие будут верить Громдоку и восхвалять его, только тогда бог вспомнит себя. Тогда старейшины услышат его голос. И где бы ни шло племя, под их ногами будет степь, обещанная им земля, над которой ветер наполнен запахами луговых трав. Громдок протягивает руку к Зарлыру. Накрывает его лицо, выше рта. И там, где забывший себя бог касается гоблина, поселяется друг-огонь. Пламя жжет Зарлыра, но его тело очистили волк, медведь и ворон. Огню больше не за что ухватиться. Теперь, когда Зарлыр вспомнил великую мудрость, Громдок отталкивает его. Гоблин падает с великого древа на землю.

***

Зарлыр просыпается. Теперь он не чувствует в себе болезни. Не ноет старый шрам — нет его больше. Разбросав жаркие шкуры, поднимается Зарлыр на ноги. Лицо его скрыто маской из черепа врага. Под маской живое пламя. Он вспомнил песни, что порадуют Громдока. Он берёт с земли посох старейшины — теперь оружие принадлежит ему по праву. Крикхаг смотрит на Зарлыра. Затем фыркает, отворачивается — не признаёт равным себе. И не скоро ещё признает. Их ремесло теперь одной природы — и потому один сильнее, а другой слабее. Пока Зарлыру довольно и этого. Вместе они идут к Гуктхаю, мимо шатров орков малой пасти, мимо шатров орков большой пасти. — Мёртвые придут снова, — говорит король. Он окидывает взглядом племя. Всё меньше оно с каждым днём. Крикхаг опускается на одно колено — зачерпывает горсть земли. Нюхает её, отбрасывает, морщась. Он рычит. Поднимается на ноги и, замахнувшись, бьёт оземь своим посохом. Глубоко входит древко. Зарлыр повторяет за старейшиной. Он ненавидит Мортис, её гибельное дыхание, от которого бегут звери и болеют травы. Он просит Громдока прогнать мёртвую богиню. Молчит Громдок. Слаба вера племени, чтобы бог вспомнил себя. Зарлыру кажется, что ещё немного, и у самого древка его посоха начнут пробиваться луговые травы. Земля под ногами остаётся мёртвой — но Зарлыр чувствует, что она отвечает. Все в племени чувствуют. Гуктхай фыркает. Смотрит вдаль — туда, где из-за горизонта пребывают уже мертвецы. — Будем здесь, — говорит Гуктхай. — Пусть мёртвые уходят. Теперь это их земля. И племя будет защищать её — и однажды не останется врагов, что рискнут посягнуть на неё. Здесь будут жечь костры — и однажды они не просушат отравленную Мортис землю. Здесь будут петь песни Громдоку — и однажды их бог вспомнит себя. Здесь будет степь.