Здесь будет степь

Зарлыр поднимает голову, вглядывается в небеса. Он различает все девять. Но кажется, словно не то уже зрение, словно стар стал. Он видит птиц — те летают свободно и не спускаются к нему. Много ночей не обращались они волками и гиенами. Да и приходят ли они к старейшинам? Может ждут, пока сам Зарлыл обретёт крылья? Не так много степной земли есть под ногами гоблина. Кругом, куда не глянь — тёмный лес. И не видно тропинок, по которым мог бы пройти старейшина, и не является провожатый, чтобы вести его. Как пройти к мировому древу? Как будить Громдока? Зарлыр хочет рассказать свободным душам, что племя под угрозой — смерть ходит теперь теми же тропами, что и зеленокожие. И нельзя сойти с этих троп — не велит Громдок. Тогда почему молчит бог? Зарлыр запрокидывает голову и кричит в небеса — но вместо слов слышит лишь волчий вой, да птичий клекот. Он знает песни, что порадуют Громдока — но и они обращаются звериным рыком. Стоило ли приходить? Разве мало гоблину обещания самого Громдока? Разве мало ему дара огня? Не ждёт ли кара за жадность и дерзость? Зарлыр не знает ответа. Но каждый вечер варит он горькие травы. И после долгого, полного битв дня, просыпается на границе леса. Слишком тяжко смотреть, как погибают зеленокожие. Тяжело думать, сколько тел ушло уже в землю. Зарлыр знает, что раньше гоблины были другими — не ценили жизни собратьев. Но теперь не так. Зарлыр просит знание, кричит в небеса, пока не теряет голос. Он ждёт, что ветер донесёт слова Громдока. Он вслушивается, но слышит лишь шум лесной. Устав, ложится он на жесткую траву, ложится набок, поджав колени к груди. Он лежит так, вдыхая аромат луговых цветов, радуясь запахам дома, в котором никогда не был. А затем засыпает.

***

Дни сменяются днями. Снова и снова приходят посланники Мортис. Их гнилая кровь отравляет землю — ту, что обещал очистить Громдок. И льётся на землю другая кровь — кровь живая, кровь орков и гоблинов. Но не делает она землю чище, не смывает гниль мёртвой богини. Мудрый Крикхаг смотрит недобро. Ворчит. Стирает с земли защитные знаки, которые успел начертить. Он не спал эту ночь, следя за костром и охраняя путешествие Зарлыра. Если заплутает гоблин на той стороне — не выберется уже сам. Не обязан равный следить за равным. Зеленокожие сильны настолько, насколько силён самый слабый из них. И если сгинет слабый — от того племени только польза. Но когда придёт вечер, Крикхаг вновь начертит защитные знаки. — Зря упёрся, — говорит он, поднимаясь. — Ты обманывал смерть — так увидел тебя Громдок. Сам будешь звать Громдока — позовёшь гибель. Много костров горит этим утром. Племя готовится к битве. Трон короля, что был раньше в большом шатре, в зале совета, стоит теперь среди жалких лачуг гоблинов-копейщиков. Здесь, у самой границы поселения, Гуктхай следит за горизонтом — оттуда всегда приходит враг. Зло рычит король, когда появляются вдалеке мертвецы. Он верит Громдоку — ждёт, что тот явит сокрытую в земле силу. И кажется — только эта вера даёт ему сил вновь браться за оружие. Каждое утро. Ни у кого, наверное, нет уже такой веры, как у короля. Долго ждёт племя. Зарлыр думает, что с каждым днём становится Гуктхай больше. Похож на скалу теперь старый орк — так же крепко стоит он на этой земле. И хотя к вечеру тело короля будет покрыто ранам, утром он вновь поднимется на битву. Кажется, что угасают силы мёртвой богини. Там, где шли когда-то скелеты-фантомы, ковыляют теперь зомби. И всё чаще вместо умертвий видит Зарлыр перепуганных пожаром битвы чернокнижников. Но всё же — каждое утро посылает Мортис новых слуг. Так не обман ли, что слабеют проклятые? Не хитрость ли мёртвых? Сейчас видит Зарлыр как, возвышаясь над рядами зомби, тащит своё грузное тело ужасающий вирм. Не виверна болотная — могучий дракон-мертвец. Яд стекает по его коже — и земля впитывает этот яд. Впереди воинства — рыцарь в тёмных доспехах. Его меч, тяжёлый и длинный, зачарован гибельной магией. Так её много, что лижет лезвие пламя колдовское, зелёное. И конь под седоком непростой — огонь пожирает его копыта, да не может пожрать. Голова коня укрыта маской — точь в точь морда чёрного дракона. И рогов на ней тоже четверо, да загнуты иначе. — Мортис забрала эту землю себе, — говорит рыцарь. Голос у него громкий, легко разносится он над полем. Слышится Зарлыру, словно вторят ему загубленные рыцарем души. — Уходите с земли. Или оставайтесь — служить богине. Рычит Гуктхай. Не говоря ни слова, идёт вперёд, волоча за собой тяжелый стальной шар на цепи. Стальные зубья вспарывают мёртвую землю. Племя идёт за ним. Легко срывается вперёд шипастый шар — пробивает череп ближайшему зомби. Другого мертвеца опрокидывает наземь дубина огра. Быстрой и злой рекой текут вперёд гоблины, вооруженные лёгкими копьями. Вперёд, мимо зомби, уже связанных битвой — к чернокнижникам. Зарлыр пробуждает своё пламя. Швыряет заклятие в вирма — но непослушный огонь рассыпается, раня не столько мёртвого змея, сколько зомби вокруг. Хотел бы Зарлыр вложить в удар всего себя, бить точно и сильно — да не может. Колдовство старейшины опаляет кожу вирма — и хоть ранит, наносит малый вред. Ползёт вирм среди орков, среди гоблинов — сеет смерть без числа. Лишь Гуктхаю удаётся остановить монстра — после того, как падает наземь тёмный рыцарь, сражённый яростными ударами тяжёлой булавы. Трудно даётся королю этот день. Вечером садится он на трон — и не закат красит красным его доспех, а собственная кровь. Молча вглядывается орк вдаль — туда, где тёмные тучи сливаются с мёртвой землёй. — Мортис упряма, — говорит король. Говорит впервые за много дней. — Будем здесь. Зарлыр знает — прав Гуктхай, племя хочет остаться. Бывает — с годами перестаёт король слышать волю племени. Тогда, как бы ни был силён он, находится орк сильнее. Тот, что в бою заберёт корону. Но Гуктхай не такой. Как и раньше сильна в нём воля зеленокожих. Не касается слабость руки, сжимающей рукоять королевского оружия. Но хорошо ли слышит волю племени сам Зарлыр? Не уверен уже гоблин, что стоит держаться за этот лагерь. Мертва земля под ногами — давно принадлежит она Мортис. И молчит Громдок — не открывает, чем особенно это место. Каждый день погибают зеленокожие. Многих кого Зарлыр знал по именам уже нет у вечерних костров. Но кажется — только растёт сила племени. Словно чья-то воля ведёт орков к кострам Гуктхая, словно кто-то направляет сюда троллей и циклопов. Приходят к шатрам пугливые обычно гоблины — и остаются в племени. Зарлыра тревожит, что сам он не слышит никакого зова. Он пьёт снадобье из горьких трав. Запрокинув голову, вглядывается в ночное небо. Сегодня не видно звёзд, всё скрыли тучи.

***

Зарлыру кажется, что в глубине тёмного леса он видит свет — холодный, сродни мерцанию звёзд. Дрожит он, исчезает и появляется — так духи болот манят путника сойти с верной тропы. Дрожит холодный огонёк, ждёт Зарлыра. Но разве не сгинет гоблин без провожатого? Он склоняется низко, собирает горсть чёрной лесной земли. Кажется та земля раскрошенным углем, пахнет та земля пожарами войн, болью утрат. Окружает гоблина зло, что впитал в себя Невендаар с дней сотворения. А может — не так было. Может, чёрный пепел — то зло, что было ещё до сотворения. Шаманки северных варваров рассказывали, будто Тот, Кто Над Всеми вечность блуждал один в чёрной пустыне. Когда он устал быть один, то собрал всю надежду, что не растерял за вечность странствий — и посадил в землю. Отсюда проросло великое древо. Из кроны его выросло девять небес, а у корней нашли себя боги. Сам Зарлыр ни разу не видел северных варваров и не слышал песен их шаманок. Но старейшины пересказывали так. Гоблин поднимает голову — но не видит привычных птиц в небесах. Никто не присматривает за ним сейчас. Может — знают свободные души, что гаснет в старейшине вера в Громдока, может — не рады ему больше. Одному ему идти теперь через тёмный лес. Долго не может решиться Зарлыр. Чувствует он, что злые звери прячутся в глубине леса. Лишь ступит гоблин на их землю, начнут они охоту. Настигнув, будут рвать тело старейшины. Зубы их — не те, что у медведя и волка. Не обрастёт уже Зарлыр новым мясом, останется пленником этой стороны. Поёт Зарлыр песню Громдоку. В мыслях своих поёт, не давая песне стать звериным воем. Не знает, услышит ли так его бог — а всё равно становится спокойнее. Осторожно ступает он на чёрную землю — но нет под ногой чёрной земли, степь приходит с Зарлыром. След в след идут за ним сухие травы, цветы с медовым запахом. Потому и не приходили провожатые — теперь сам может найти тропу старейшина. Только знает теперь Зарлыр, почему тяжело было саламандре вести его в прошлый раз. Каждый шаг наполняет тело усталостью — словно переходишь вброд быструю реку, словно вязнешь в болоте. И всё меньше чистой земли идёт за Зарлыром. Дальше заходит он вглубь — и всё уже творимая им тропа. А та, что есть — истлевает за спиной. Остаётся лишь идти вперёд, идти к манящим огонькам — и надеяться, что хватит сил. Находит Зарлыр землю мёртвых, землю песчаную, давно погибшую. Вместо деревьев растут из неё черепа да кости. Обрывом заканчивается та земля. Уставший гоблин падает на колени, не в силах сделать новый шаг. Степь покидает его, последние травинки сжирает чёрный лес за спиной. Но и у леса нет здесь власти — особое это место. Хотя живёт в этих землях смерть — не та это смерть, властью над которой тешит себя Мортис. Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Солониэль, создательница рек и морей, забыла, что и богам отпущен свой срок. Она лишилась возлюбленного, но не смирилась с этим — отправилась следом, чтобы вернуть. И там, где нет места живым, долго бродила она, ища душу Галлеана. Рассказывают, будто найдя душу мёртвого, нужно провести с ней три ночи — не сомкнув глаз в беседе, перебирать общие воспоминания, но ни разу не повториться. Если не заснёт ищущий, если достаточно найдёт воспоминаний — вернётся с этой душой в мир живых. Только ни разу не случалось так. Кто отправится искать мёртвого — сам сгинет. Богам позволено больше, чем их созданиям. Возвратился Галлеан, в полной своей силе возвратился — помнил, как быть богом. Другое забыл. Не знал теперь, как быть Галлеаном. И Мортис не знала уже, как быть Солониэль. Сгинуло чувство, связавшее когда-то души этих богов. Зарлыр поднимается на ноги. Он понимает, зачем вёл его сюда Громдок. Смерть треплет племя — уходят в землю орки и гоблины, тролли, циклопы и огры. Это плохо. Но каждому отмерен свой срок. Уйдя в землю, прорастёт сила предков вновь в орде. Пока приходят новые зеленокожие к кострам Гуктхая — крепнет племя. Это важно. Зарлыр подходит к краю обрыва. Видит он остров с древом, ветвями уходящим к девяти небесам. Видит, как бушует вокруг острова пламя свирепое. И видит — несёт ворон череп, чтобы бросить на остров. Значит — есть где-то гоблин, что прямо сейчас вспоминает известное Зарлыру. Разрознено племя — по всему Невендаару разбрелось. Но и так прирастает его сила. В далёких землях слышат зеленокожие зов Громдока. А если сам Зарлыр не слышит его — не потому ли это, что уже пришёл он к земле, что станет им домом? Зарлыр идёт среди костей — нужно найти манившее его холодное пламя. Он видит черепа великанов — не разобрать уже, детьми какого бога были они при жизни. Огры, титаны, горный народ… всех примет земля. Он видит суставчатые крылья драконов и черепа змеев. Видит кости меньше. Кое-где видны доспехи и оружие — всё сильно поедено временем, обветшавшее. Внимание Зарлыра привлекает не сам череп, один из множества, а монета рядом. Золото потемнело но, кажется, пострадало меньше прочих металлов. Когда гоблин подходит ближе, в глазницах скелета вспыхивает знакомое уже холодное пламя. Старейшина опускается на колени. Касается кости — та рассыпается под пальцами, так обветшали. На месте черепа видит Зарлыр вросший в землю кристалл. Он похож на те камни, которыми прорастает сила бога — земная помощь своим детям. Только видит Зарлыр, что кристалл этот отличается от маны бога людей — нет в ней отстранённого молчания Того, Кто Над Всеми. Касаясь камня, не чувствует Зарлыр ярости и обиды Бетрезена. Нет в кристалле холода Вотана, чёрного отчаянья Мортис или безумия Галлеана. Впрочем… если на что и похожа эта сила — то на магию Галлеана. Только вместо злой решимости загнанного охотой зверя другая решимость — тоже звериная, решимость хищника, что сам вышел на охоту, что на своей земле. Когда Зарлыр касается кристалла, чувствует, как отзывается в нём самом дух Пироса, как растёт колдовская сила. И земля, ничейная и мёртвая, обращается степью — под ногами и вокруг. Ждёт Зарлыр, пока разрастётся ковёр жестких трав достаточно, чтобы удобно улечься. Гоблин засыпает подле кристалла — счастливый, впервые за долгие дни.

***

Проснувшись, сразу встаёт Зарлыр на ноги и, кивнув Крикхагу, идёт к большому костру перед троном короля. Старейшина идёт следом — не ворчит и не задаёт вопросов, чувствуя, что в этот раз путешествие было успешным. Взгляд Гуктхая устремлён к горизонту, где видны уже идущие к лагерю мертвецы. Гоблин ударяет оземь посохом старейшины — сильно, так что древко втыкается в мёртвую землю. — Здесь растёт сила Громдока, — говорит Зарлыр. — В земле. Позже явит себя. — Ты видел? — У короля тяжелый взгляд. Взгляд мудрого зверя, который знает о тебе всё, сразу решает силён ты или слаб. Зарлыр кивает — именно это видел он в своём путешествии. Эту тайну явил ему Громдок. И смеётся король — глухим, рокочущим смехом, словно гром вдалеке, словно горный оползень. — Вот зачем мёртвая здесь. Хочет красть силу Громдока. — Король опускается на одно колено. Осторожно трогает землю перед собой. — Сейчас — её это земля. Но мы не уйдём. Будет земля нашей. Затем король смотрит на Крикхага и то же спрашивает: — Ты видел? Качает головой мудрый старейшина. И от того снова смеётся король. — Ты старый, — сообщает он гоблину. — Я старый. Громдок говорит тем, кто моложе. Верно это. — Какое-то время он молчит. Словно прислушивается к чему-то или пытается учуять что-то новое в воздухе. — Ветер меняется. Чувствуете? Ветер и правда переменился. Раньше приносил он лишь запах гнили. Теперь чувствует Зарлыр запахи хвойного леса вдалеке — там, куда не добралась ещё Мортис. Холод приносит ветер с земель Кланов. Перед лагерем собралось уже войско. В нём скелеты, в нём призраки и умертвия — трупы чернокнижников, облачённые в тёмное колдовство и волшебные тряпки. Во главе воинства — королева-лич. Мёртвая колдунья, вооружённая тонким посохом — и столько силы в этом оружии, что Зарлыр чувствует её издалека. — Мортис пришла в эти земли, — говорит колдунья. — Вы, конечно, долго огрызались. Но теперь — уходите. Или останетесь навсегда — среди мертвецов. — Мортис? — Пальцы Гуктхая сжимают рукоять королевской булавы. Напрягаются мышцы. Так, что кажется — переломится древко. — Пускай идёт к Громдоку — просить землю. — Если и были когда-то силы у этого обманщика — то уж точно не был он ровней Мортис. — колдунья смеётся. — Да и сгинул давно ваш Громдок. — Раз сгинул, раз мёртв стал, — Гуктхай недобро скалится, — Громдок признает Мортис хозяйкой. Пока не признал. Пока говорит — здесь его земля. Огонь вспыхивает в глазницах облезлого черепа женщины-некроманта. И не понять Зарлыру — страх ли то от вести, что пробуждается Громдок, или ненависть — к зеленокожим, которых не удалось прогнать. Одно ясно — битва начнётся сейчас. И тут же шипастое ядро летит королеве-личу в голову, пробивает гнилой череп. Без замаха бил Гуктхай — потянул за древко, шагнул вперёд, вложив в удар всю силу могучего тела. Колдунья поднимается снова, опираясь на посох — сильная магия заключена в истлевшем теле, не хочет оставлять его. Снова бьёт Гуктхай, яростно и быстро бьёт — только гудит шипастый шар, рассекая воздух. Король словно не замечает раны от вражеских клинков — идёт сквозь строй скелетов, вслед пятящейся колдунье. И правда — больше становится он с каждым днём. И словно камень — крепок. Сталь орков не берёт проклятую плоть умертвий — зато легко пожирает её пламя. Старейшины обращаются к своей силе — и она вспыхивает в рядах нежити, рассыпается снопами искр. Дух огня живой, своевольный. С ним нельзя спорить — и Зарлыр идёт за ним. Он там, где искры вздымаются в небо, он там, где разгорается пламя ярче. Гоблин пляшет среди врагов, поёт песнь Громдоку. Огонь хранит своего друга. Уводит с мест, куда мгновением позже опускаются тяжелые мечи воинов скелетов. Редко задевают они Зарлыра. А если и касается гоблина вражеское оружие, то лишь вскользь. Вдруг костры за спиной взметаются в небо — Зарлыр чувствует их жар, чувствует, как больше стало силы. И легче ему направлять пламя. Насылает он огонь — не на многих как раньше, на одного. Сгорают бинты умертвия — отпускают на волю заточённую Мортис душу. Быстро редеет войско мёртвой богини. Топоры орков разят без промаха. Враг разбит к вечеру. И лишь падает в землю, сырую и маслянистую, последний мертвец, бежит Зарлыр к кострам. Ищет тот, чьё пламя давало силы. Не страшась жара, сбивает огонь руками, расчищает золу. Здесь, среди прогоревших углей, находит он кристалл — точно такой, что видел во снах. Растёт он из земли, но легко крошится под пальцами, вспыхивает пламенем. Накрыв кристалл ладонями, поёт Зарлыр песнь. Закрыв глаза, зовёт он степь. Если во сне шла родная земля след в след за гоблином — неужели не явит себя теперь? И степь приходит — Зарлыр чувствует это, даже не открывая глаз. Там, где костёр просушил и согрел холодную мёртвую землю, пробиваются ростки колючих трав, распускаются цветы, что пахнут как мёд. Совсем немного степи призвал Зарлыр. Но знает — день ко дню будет прибывать она. И будет расти кристалл, наполненный силой Громдока. А значит — и сам бог делается сильнее, вспоминает былую мощь. Не только здесь — по всему Невендаару просыпается племя.