Цветы над черепами

Шток умирал. Вовсе не от последствий взорвавшейся у его ног гранаты Филатовой - нет, после этого он смог оправиться и даже снова ходить. Только вот стал другим - закрытым, нервным: вздрагивал, даже когда Сеченов, самый близкий ему человек, проходил за его спиной. Безусловно, это наложило на нем отпечаток не только в виде многочисленных швов, шрамов и ссадин. Шток умирал от пневмонии. Совершенно внезапно подхваченная в госпитале зараза никак не исчезала, не проходила даже под воздействием самых тяжелых антибиотиков. Шток кашляюще смеялся, думая о том, что на предприятии 3826 мутировал даже чертов стафилококк. Он продолжал работать в том же режиме, разве что периодически задыхаясь и сторонясь теперь Сеченова, который был последнее время чернее тучи из-за очередных претензий ЦИКа. Он не боялся нарваться, нет - он просто понимал, что будучи ‘фрицем’, не заслуживает того, чтобы Сеченов за него беспокоился. Ведь у него и без того немало проблем. Выкашливая на шелковую салфетку кровяные сгустки в очередной из вечеров, Шток вспоминал о том, как после подрыва гранатой к нему пришел Сеченов. Принёс его любимых сигарет и сказал несколько ободряющих слов, да таких, что Шток пошёл на поправку. Даже его правая рука - Нечаев - бывший с ним тогда, не выражал недовольства и нетерпимости, а так же сочувственно потрепал больного и еще еле стоявшего на ногах Михаэля по плечу. ‘ - Дим, я живой, как видишь, - шепелявя, говорил тогда немец, держась за стену и стараясь не смотреть на перемотанные бинтами руки. – Ну, Миш, ты же у нас бессмертный. - Ограничился немногословный Сеченов, прижимая немца к себе в легком объятии. – Я верю в тебя, прогнозы хорошие.’ Вот только теперь сказать о том, что прогнозы хорошие - было некому, потому что Сеченов сплошь утопал в своих бумагах, делах и консилиумах, а Шток просто делал свою работу в надежде не выкашлять собственные легкие до конца каждого дня. Шток, все так же смеясь, вспоминал о том, как мама пророчила ему великое будущее, а отец упорно занимался с ним русским языком после переезда в Союз. Повезло, что у Штока были врожденные способности - освоиться он успел быстро, да и без акцента научился говорить. Хотелось теперь спросить давно ушедшую из жизни мать, мол, того ли ты для меня хотела? Никому ненужный, нервный, испуганный и больной калека без шанса на счастье. Сеченов периодически спрашивал его о здоровье, отмечая про себя, что вид немца совсем не тот, какой бывает у людей в добром здравии, но из-за своей загруженности не мог сделать толком ничего. Разве что спросить через ‘грушу’ о том, все ли у Штока нормально. А у Штока иначе быть не могло - ведь не зря же он трудился на предприятии, где нужно было выкладываться на полную. Конец первой части