Свет

Света больше нет. Находкинс боится, что он уже не увидит его – нигде и никогда. Раньше светило солнце. Раньше светились голубые глаза. Неба больше нет. Нет больше света. Нигде. Никогда. Находкинс любил петь. Находкинс любил танцевать. Находкинс вообще много чего любил. Находкинс был открыт. Он не помнит ощущения земли под ногами. Ощущение высохшей почвы под лакированными туфлями. Находкинс был открыт миру. Мир был открыт Находкинсу. В последнее время он видел лишь стены. Находкинс уничтожил мир. Мир, видевший в нём лишь нового друга. И это удручает его. В его движениях не чувствуется жизни. Двигается он лишь затем, чтобы вбить очередной гвоздь в деревянную доску. Петь бессмысленные песни, сочинённые на ходу, совсем не хочется. Совсем не хочется пританцовывать. Совсем не хочется поднимать голову. Совсем не хочется оглядываться на мир, так радушно принявший его. Самые обычные глаза. Никакого света. Находкинс не хочет ничего видеть. Он хочет закрыть их. Находкинс достиг слишком многого. Многое требует жертв. Слишком много жертв. Многое уничтожило мир. Хотя чего уж там. Мир уничтожил один лишь Находкинс. Он прислоняется лбом к прохладным остаткам древесины. В просветах между досками – тьма. Света больше нет – ни дома, ни снаружи, ни в голубых, самых обычных, прямо как небо, глазах. Природа осталась лишь в этих деревяшках. Её запах, который всегда воспринимался как данное. Вина. Находкинс всегда чувствовал – и всегда это было что-то хорошее, в большей или меньшей степени. Он и видеть всегда пытался лишь хорошее, что бы ни происходило. Чувствует он и сейчас – совсем не так ярко, но чувствует. Совсем не так всепоглощающе, но чувствует. Отнюдь не что-то хорошее, но чувствует. А видит в этом именно таковое – хорошее. Чувства совсем не хорошие, и ему же лучше оттого, что они не захлёстывают его с головой. Мира больше нет. Находкинс уверен в том, что и хорошего ничего быть больше не может, и всё равно позволяет себе видеть это хорошее в собственных ощущениях. Это – всё, что у него осталось. Хоть что-то. — Удивительно… Он мог бы улыбнуться – странно понимать, что он всё ещё способен на это, – но не делает этого. Незачем. Не для кого. Голова пуста. Находкинс слышит лишь тишину. Он привык к ней. Он привык к мысли, что лишь она будет сопровождать его в ближайшее время. Он не знает, на сколько растянется это пресловутое «ближайшее». Чувствует, что надолго. Находкинс оборачивается. Это оказалось не так уж сложно. Выдыхает. Нетвёрдой походкой направляется к тому, что осталось от мира. Земля под ногами. Не то что бы он скучал. Он знает, что скучать будет позже. Гораздо позже, чем сейчас. Светлеет. Слова, выгравированные на камнях Находкинс, кажется, не забудет никогда. Он в последний раз смотрит на них. На камни, выстроенные в аккуратный круг, на… — Если только… Находкинс уверен в том, что это действительно последний раз. Он поднимает голову. Света больше нет. Лишь его подобие, несравнимое с тем, что Находкинс успел увидеть за всю свою недолгую жизнь. Губы непроизвольно растягиваются в нервную улыбку. В ней что-то есть. Всё-таки улыбнулся. Находкинс всегда видел что-то хорошее, что бы не происходило. Ему не нравится, что он видит это и сейчас – он не считает, что имеет на это хоть какое-то право. Тем не менее Находкинс не может объяснить, почему он чувствует, что произойдёт что-то хорошее. Это ведь невозможно. А он знает, что так всё и будет. Не сейчас – так в будущем. Может, он даже застанет это. Может, даже увидит свет – настоящий. Но не сейчас. Сейчас – домой. Сейчас Находкинсу нужно многое обдумать.