О некритичном

Прислала весточку сорока Подружке иволге своей, Что скоро праздник И до срока: «От сих письма недел-ли две Желал-ли видеть бы ее́ У Перуна́, что статуей воздвигнут На царь-опушке нашей благовидной». Ну, иволга не прочь приехать. «Ох, только было бы до смеху! А не опять как в прошлый раз. Когда медведь от ярости поджёг палас, Что всей тайгою шили Ладе. Или когда — мол, в шутку, — Чуть не отъел башку улитке или утке», — Подумала она. Тотча́с И полетела. На обозначенной чернилами опушке Всех было как в бито́й кадушке, И даже на носу у волка Сидела свиристёлка, О чём-то с кем-то говоря. Уж вечер, начало смеркаться. Все пьют, веселье через край, И вот С огнём в котле между рогов И по́том на челе Ступает тур ко идолу. Все замерли. Тур голову медлительно клони́т, В нём напряженье говорит, И две прекрасные лисицы Готовят рядом квас и овсяницу. Вдруг! Слышен громогласный рёв! Тур вздрогнул, но котёл он не бросает; А в это время сквозь толпу Рвётся медведь. Крик, плач, «Напился ш-что ли ты? А ну не бредь!» — шипят даже индифферентные коты. Всё бестолку. На ветке иволга сидит, а рядом с ней Плачет сорока. «Но как же так! Медведь напал-л на тура! Статуя горит! Он обещал-л, что не устроит шума! Что осознал-л! И даже был-л у умоправа! И тот мне тоже подтвердил-л!» «Что умоправ?» — щебечет Иволга со вздохом, — «Он только говорит. От речи мало проку. Я тоже вот сказать могу, что завтра встану в пять, А встану как обычно в три. И вот: наврать Легко. От слов ещё никто Не изменился, А только глубже схоронился.» И верно говорит она: Кто дурен И душою зол и грязен, А вместо сердца будто камень, Может сто жизней пережить и с кем угодно говорить, Но никогда не измениться. Ведь, что вода — водица, Что птица — птица, И нет алхимии теперь, И вряд ли будет впредь.