Убивая Темного Лорда

Дом Блэков, 1997 год Старинный дом встретил меня мертвой тишиной, в которой гулко отдавались мои собственные шаги по мрачному пыльному коридору и протяжные скрипы и завывания не то ветра, не то взаправду призраков где-то на чердаке. И дело было даже не в поредевших рядах Ордена, члены которого теперь реже наведывались в этот дом, а… В молчавшем портрете. Это было так поразительно и неуместно-весело в череде безумной и жестокой войны, которая сейчас шла, что я опешила, стоя перед распахнутыми портьерами портрета Вальбурги Блэк. Визгливая старуха была непривычно тихой. Ее пустой потрясенный чем-то взгляд смотрел куда-то в сторону. — Что с тобой? — задала я вслух вопрос, можно сказать, риторический, потому что Вальбурга даже не шелохнулась. Зато ответил мне другой Блэк. — Твой папенька так поразил ее своим присутствием, что теперь она молчит. — Сириус подпирал плечом дверной косяк, скрестив руки на груди. На нем был все тот же щегольский, но истрепанный временем фиолетовый пиджак, сюртук, платок, хулигански повязанный на шее. Черные волосы с проседью аккуратно зачесаны назад. Сириус казался все тем же, и не тем одновременно — лицо осунулось, глаза еще сильнее запали, заключенные в тревожно-красноватый от бессонницы обод век. — Мой папенька это умеет, — я вымученно улыбаюсь. Я знаю, что Сириус хочет услышать мои объяснения, о том, где я была столько времени. Я знаю, что Сириус их заслуживает, как и Орден. Я знаю, что должна оправдать свое имя, в который раз запятнанное связью с Темным Лордом, пускай и не по моей воле. Но у меня нет сил на эти объяснения. Сириус Блэк проявляет удивительную тактичность. Он отталкивается плечом от дверного косяка и мягкой подступью подходит ко мне. Кладет руки мне на плечи, и я не возражаю, когда меня утягиваю в дружеские объятия. Расслабленно опускаю голову Блэку на плечо и кладу руки ему на талию. От лацканов его истрепанного пиджака пахнет старыми книгами, собакой и совсем едва — алкоголем. Впервые я чувствую себя уютно и безмятежно. Как будто за окном не бушует война. — Я ни в чем тебя не подозреваю, Дора. Я знаю, какого это — быть заложником своего громкого имени. Я из семейства Блэков. Кузен Беллатрисы и прочих других малоприятных личностей, что ему служат. Но это не определяет меня как человека. Я поднимаю на него взгляд. Его доброе улыбчивое лицо странно плывет у меня перед глазами. — Спасибо, — шепчу я ему в ответ. Неожиданно мне на ум приходит интересная мысль. — Моя мать из рода Розье, так что, скорее всего, мы с тобой тоже родственники, дальние, но все же. — Обращайся, — маска серьезности трескается на нем как фарфор, обнажая привычного не в меру обаятельного балагура. — Что же, славно, что родственники. Наконец-то у меня будет ходить один приличный родственник, о котором не стыдно говорить. Я очень этому рад, Дора. Кстати! Темный Лорд оригинального производства облюбовал лаборатории Блэков в подвалах этого дома. Что-то там варит, заклинает — короче говоря, практикует вовсю свою темнолордовскую магию и ругает нашу библиотеку, говорит, в ней нет и половины того, что было в его. — Ну конечно, — фыркаю я, — куда уж Блэкам до Гриндевальдов! — И еще мне кажется, что Его темнейшее сиятельство часто о тебе вспоминает. — Какой конкретно из Темнейших сиятельств меня вспоминает? — Тот, что немец. — Австриец, — чопорно поправляют Сириуса. Я поворачиваю голову и вижу на лестнице, ведущей из подвалов, Геллерта Гриндевальда. Он как всегда безупречно одет, с прямой военной выправкой держит руки за спиной, ноги на ширине плеч и выжидающе смотрит на меня. Я с сожалением размыкаю теплые объятия. Сириус кивает мне на прощание и растворяется в мрачных коридорах своего дома. — Я же говорил, что это будет плохая затея, — нарушает тишину Гриндевальд. — Я не загулявшая дочь, которую ты можешь отчитать за позднее возвращение домой, — тут же ощетиниваюсь я. — И все-таки ты моя дочь, за которую я переживал, — его голос звучит ровно, но моему разыгравшемуся воображению на доли секунды кажется, будто он дрогнул. — Чаю? — Не откажусь, пожалуй. Я молча сижу за столом, наблюдая, как темнейший маг Европы разливает по старинным чашечкам чай, заваренный, подумать только, вручную им самим. Передо мной плавно опускается дымящаяся чашка чая, которую я обхватываю двумя руками, чувствуя, как от ее жара в теле разливается приятное тепло, унявшее нервную дрожь. Мы молчим. Гриндевальд сидит напротив меня, закинув ногу на ногу и откинувшись на стул. Косит с любопытством глазами поверх фарфорового края чашечки. В какой-то момент меня пробивает смех от абсурдности всей ситуации — я сбежала от одного Темного Лорда, который мой муж и в итоге пью чай с другим Темным Лордом, который мой отец, на кухне старинного мрачного дома приверженцев Темного Лорда, где обосновался Орден, созданный для борьбы с Темным Лордом. А меня в этом времени вообще не должно было существовать. А если бы существовала — давно не была бы уже столь молода и прекрасна. Смех постепенно перерастает в истерику. И вот чашка остается забытой на столе, когда я, согнувшись пополам, тихо вою в свои ладони, сомкнувшиеся на лице. Меня не смущает наличие рядом свидетелей моего отчаяния в лице Гриндевальда. Однако краем уха я слышу, как он встает из-за стола и думаю о том, что он, вероятно, хочет покинуть кухню, чтобы не мешать мне самозабвенно предаваться слезам. Но мгновением спустя я ощущаю, как его руки смыкаются на моей спине, и меня утягивают в объятия. Который раз за этот вечер. И от самых неожиданных людей. От Гриндевальда пахнет специфичными зельями, табаком и розами. От него пахнет спокойствием. И тем ощущением каменной стены и увреренности. Его объятия дают мне необъяснимое чувство защиты, которого я так отчаянно хотела иметь, будучи маленькой девочкой в магловском лондонском приюте. Его магия коконом силы обволакивает меня. — Я там была совсем одна, — отчего-то рассказываю ему я, пускаясь в водоворот воспоминаний своего детства, — я верила в тебя, боготворила. Твой образ, который я сама себе придумала, согревал меня по ночам, утешал, отвлекал, когда живот резало от боли из-за голода. Я мечтала о тебе, о том, что ты однажды придешь и заберешь меня оттуда. А потом Дамблдор рассказал мне… Это было много позже, я уже закончила Хогвартс. Ты был повержен, и тогда я узнала правду. И о тебе, и о Винде Розье. Дамблдор показал мне воспоминания. — Что ты почувствовала? — спросил тихий голос откуда-то сверху. — Ненависть, боль, отчаяние и стыд. Я не хотела иметь ничего общего с тобой. Но те воспоминания с Виндой в зале суда и ее разговор с Дамблдором. Она была такой… Преданной, любящей, верной. С прожитыми годами я как будто научилась ее понимать. И сочувствовать ей, — я проглотила вязкую слюну. И вдруг заговорила на том языке, который не вспоминала годами. Слова сложились правильно и как надо, будто только этого и ждали. — Hast du sie geliebt? (Ты любил ее?) — Ja. Und dich auch. (Да. И тебя тоже.) И вдруг Геллерт заговорил о ней. О том, как впервые повстречал ее, как влюбился, как понял, что она любит его. Как догадался о том, что она ждет ребенка. Его история была исповедью. И говорил он на немецком — языке, который могли понять только мы вдвоем и больше ни одна живая душа в этом доме, пусть нынче почти пустынном. Это помогало ему быть искренним. И я его понимала. А еще впервые ощутила, что значит — говорить с отцом. — Дамблдор знал, кто ты такая. Я просил его приглядеть за тобой. Никто из моих врагов бы не подумал, что все самое ценное для меня — на британских островах и в Хогвартсе — во власти моего главного идейного врага. Но Дамблдор был самым благородным из моих врагов. Я знал, что он ни за что не будет использовать моего ребенка как рычаг давления или приманку. Гриндевальд замолчал. Я слышала как мерно вздымается его грудная клетка, как под ней трепещет сердце. Подумать только — живое и настоящее. Обычное человеческое сердце, способное чувствовать. — Я знаю, как все исправить. — Исправить что? — Что я натворил. — Как…? — Пока работаю над этим… Но, быть может, что время получится повернуть вспять. Возможно, ты была права, и если бы я не выдернул тебя из родного времени, в безумной, бездумной попытке защитить, всего бы этого не случилось. Быть может я, каким бы великим стратегом себя не мнил, все-таки ошибся — своими же руками выстроил то будущее, которого больше всего хотел избежать. — Ты поэтому пропадаешь в подвалах дома? — Да, там лаборатории Блэков. Могу показать. Работа еще не завершена, но она близится к этому… Гриндевальд поднялся на ноги. Я следом за ним. Мы спустились по узкой винтовой лестнице, ведущей в мрачные, пахнущие сыростью и затхлым воздухом, подземелья, остановившись перед одной из дверей. Темный волшебник достал палочку, рассек себе ладонь и приложил ее к одному из выступающих у двери камней, что-то прошептав себе под нос. Только после этого двери с тяжелым протяжным скрипом отворились. — Ты единолично присвоил себе лаборатории Блэков?! — возмутилась я. — Да, — легко пожал плечами маг, как будто это было само собой разумеющимся. — Это… Это воровство! Незаконное присвоение чужой собственности! — Я тебя умоляю, Доротея, я в молодые свои годы присвоил себе почти всю Европу, что такое какая-то маленькая лаборатория по сравнению с ней. И чтобы тебе все-таки было спокойнее — я спросил позволения Сириуса, он не возражал. Все равно не пользуется, темнейшее добро его семейки простаивает. Я фыркнула себе под нос, но больше ничего не сказала. Как только мы зашли внутрь, Гриндевальд, словно сказочник, провел рукой без палочки по воздуху, и в ту же секунду подземную лабораторию озарил свет сотен свечей. Мне тяжело было это признать, но меня до глубины души поражало могущество Гриндевальда как волшебника и то, как он проявляет эту силу в мелочах, вроде кажущейся такой простой, но на самом деле сложнейшей беспалочковой магии. Иногда я размышляла о том, каким он был в годы расцвета своей абсолютной власти и могущества. — Маленькая лаборатория, как же… — пробормотала я, оглядывая огромные помещения с низкими готическими сводами, которые, казалось, вот-вот рухнут от древности и погребут тебя под грудой холодных проклятых камней. Лаборатории Блэков были оснащены всем, что мог пожелать мастер: всевозможные зелья и ингредиенты, редкие и даже нелегальные (чему я не была удивлена, скорее наоборот, была бы разочарована, если бы таковых не обнаружилось), справочники, книги, инструменты, стеллажи и просторные столы для работы. Гриндевальд подвел меня к одному из столов, где были педантично разложены карты, пергаменты с вычислениями, книги по нумерологии, рунам, трансфигурации, арифметике и, неожиданно, звездные атласы. На соседнем столе на низком огне бурлили котлы с зельями. Передо мной на блюдце оказалась знакомая до боли, до каждого изгиба и шероховатости пуговица. — Я решил не отходить от заложенного символизма, — пояснил Гриндевальд. — Как… Как вообще можно организовать перемещения во времени? С помощью чего? — Всего, — ответил маг, — здесь важен каждый раздел магии, вопрос только в процентах. И вычислениях. Когда я был у власти, в моих руках были сосредоточены сильнейшие маховики времени и близкие к ним по свойствам артефакты, ну и лучшие библиотеки, разумеется. Контроль времени — моя большая страсть, я приложил немало усилий, чтобы вникнуть, разобраться, научиться. И преуспел в этом. Преуспел, как никто другой. Темный волшебник говорил без привычного позерства и самолюбования, и я верила каждому его слову — если он мог провернуть мое перемещение уже однажды, так, что последствия пропущенных десятков лет так и не нагнали меня, значит, он знал о времени многое. И мог многое сотворить. — Почему ты не использовал свое умение контролировать время, чтобы, к примеру, вернуться в собственное прошлое и что-то исправить? Избежать собственного поражения? — Потому что я, в отличие от твоего дражайшего супруга, вовсе не страдаю нездоровой манией величия. У всего есть цена, и в особенности — у времени. Сколь могущественным магом ты бы ни был — законы этого мира устроены так, что управление временем останется неподвластным, а если дерзнешь назвать себя его повелителем — поплатишься всем, что имеешь. Прибегать к помощи времени надо лишь тогда, когда ситуация становится патовой. В моем случае это было собственное поражение или сохранение твоей жизни. Я выбрал второе. — Ты предвидел свое поражение… — Я часто тебе говорил, что обладаю даром прорицания, дочь моя, как и ты. Я многое предсказывал магам, в том числе вторую магловскую войну, создание оружия, способного нас погубить. И оказался прав. — Если ты говоришь, что не имеешь ничего общего с Томом, то в чем заключается твоя концепция видения этого мира? Для чего-то ты все-таки устроил же этот кровавый террор… Видит Мерлин, как долго я мечтала задать этот вопрос Гриндевальду, даже еще до того, как узнала, что он мой отец. Но больше всего я хотела получить на него правдивый ответ. — Кровавый террор, — усмехнулся маг, — как высокопарно, вполне в духе британских газет. Не было никакого кровавого террора. Я хотел уравнять права всех магов и сквибов, я хотел предотвратить грызню в, и без того, маленьком сообществе. Потому что пока мы спорим из-за того, чья кровь чище — маглы создают химическое оружие и атомные бомбы, против которых не выстоит ни один волшебный щит. Сидя по своим норам, в которые сами себя и загнали, мы лишились возможности превентивного удара. Маглов надо держать в узде — без нашего попечительства они начинают уничтожать и убивать. Мы потеряли над ними контроль. Им нельзя давать в руки такие страшные оружия и знания, они будут использованы во вред. Если вдруг маглам вздумается развязать третью мировую войну — мы, волшебники, сгинем вместе с ними. — Почему ты решил, что маглы глупее волшебников? Погляди — волшебники точно так же развязывают войны, убивают друг друга лишь за идею, ссорятся со своими семьями и друзьями, лгут, предают. Стало быть, и волшебникам знания опасны? — Почему уголовная ответственность наступает раньше чем совершеннолетие и все привилегии вместе с ним вроде права распоряжениями собственными капиталами? Я покачала головой. — Потому что сначала надо узнать, что такое ответственность за своим поступки и лишь потом — вкусить блага и привилегии, — терпеливо пояснил Гриндевальд. — Маглы получили в свои руки знания и привилегии до того, как осознали всю ответственность. Хотя, надо признаться, изобретение атомной бомбы все-таки привело маглов к некоторому сдерживанию. Повисло молчание. Спустя время, темный маг, видимо, решив, что дал исчерпывающий ответ на мой вопрос, вновь заговорил о своей работе. — Время для перемещения я рассчитываю с помощью звездных карт и траекторий движения планет за последние десятилетия. Место — с помощью рун территорий и границ. Само перемещение — это, по сути, трансфигурация человека в миллиарды частиц, чтобы легче было пройти сквозь игольное ушко временного тоннеля. Я усовершенствовал принцип работы маховика времени магловской физикой, а также позаимствовал несколько идей у писателей-фантастов. — Ты читаешь магловскую литературу? — Разумеется, я же должен знать о чем они думаю и чем руководствуются, чтобы наше господство над ними было наиболее… Комфортным для них. Я поджала губы, но ничего не ответила. Мне не хотелось вступать с ним в бессмысленную полемику на тему господства одних видов над другими. История, как магловская так и магическая, показывала, что ничем хорошим это никогда не заканчивается, какими бы благородными ни были бы мотивы. — Как скоро все будет готово? — Думаю, что через пару дней, — побарабанив пальцами по столешнице, задумчиво ответил Гриндевальд, — мне надо дождаться определенной фазы луны. И еще раз проверить расчеты. — Что будет… Если я исчезну из этого времени? Я поменяю будущее? — Предполагаю, что ты создашь альтернативное. А это будет таким, какое оно есть. — Меня выбросит в том же месте и времени? — Не факт, но близко к этому. Я постараюсь, чтобы мои расчет совпали с пространственно-временными координатами. Мы вновь замолчали на некоторое время. В стороне тихо бурлил котел, мирно потрескивали свечи, капли горячего воска падали с глухим шлепком на пол. В остальном в подземельях было очень тихо: никаких посторонних звуков, будто бы купол тишины накрыл это место, отрезая его от внешнего мира и от всего времени в целом. — Даже если ты переместишься, я боюсь, Доротея, что у тебя не будет ни единого шанса направить Тома на путь истинный. Ты ведь знаешь, что первое свое убийство он совершил в шестнадцать лет. Его ничто не может оправдать: вы оба наследники темных волшебников, вы выросли в одинаковых условиях, только он принял решение начать убивать, а ты нет. Поэтому дело в его гнилой сути, а не в страданиях мира, что свалились на его плечи. Человек, который разрывает свою душу — теряет способность что-либо чувствовать. Ему было легко принимать решения — отказываться от чего-то, переступать мораль, убивать и мучить. Ты же, напротив, мучилась моральным выбором каждый день. Между тем, что должно и тем, что дорого. — Но… — Нет, Дора, послушай, — Гриндевальд поднял руку вверх, в немой просьбе не перебивать его. — Ты наделяешь его своими качествами, теми качествами, которых у него попросту нет. Он не человек, Дора. Он безжалостный, хитрый и жестокий монстр. Ты не знаешь того, что я видел, какое будущее тебя ждет. Да, я не властен распоряжаться твоей судьбой, как думал раньше, и за свою попытку навязать собственную волю — искренне прошу у тебя прощения. Но для Тома нет никакого морального ориентира, нет ничего сакрального. Он попирает собственные принципы, легко меняет свои убеждения, идет по головам и пускает в расход любого, кто перестал ему быть полезен. Сторонников не держат в страхе — это заведомо проигрышная тактика любого лидера. Я отчаянно прошу тебя не питать на его счет иллюзий — он поступится и тобой при случае. Или для тебя было недостаточно наглядным его поведение в то время, что ты провела у него в плену? — Мое отсутствие сделало его таким. Обострило те грани, что мне удавалось сглаживать. Эту тьму надо держать в узде и дисциплине, как и любую другую силу. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Я знаю его страхи, его чаяния, его мысли. Знала, когда-то. И моих знаний может хватить, чтобы направить этот бушующий поток по другому руслу, а не стоять ему поперек в надежде, что удастся его одолеть грубой силой. Твои суждения несколько субъективны, потому что ты мой отец. — Мои суждения объективны, потому что я еще и Темный Лорд. И все-таки, Доротея, подумай хорошенько. Возможно, что я говорю горькую, но правду. Эту рану с заразой надо прижечь, пока она не распространилась по всему телу. Надо прижечь, ты понимаешь меня, Дора? Несколько дней подряд, пока Гриндевальд подводил финальные расчеты и проводил последние манипуляции над амулетом, я провела в тревожном ожидании. Бесконечно долго думала над его словами, порой, они даже становились причиной моей бессонницы. Чтение газет, бесконечные некрологи, тайное радио сопротивления — все это лишь выстраивалось в ту самую картину, что обрисовал мне мой отец. В его словах могло быть куда больше правды, чем я хотела слышать. И вот спустя пару дней мы вновь встретились с ним в подземельях. На этот раз — чтобы попрощаться. — Если… Если ты примешь решение ради общего блага… И если захочешь меня видеть… Найди меня в Нурменгарде после пятьдесят шестого года. За одиннадцать лет своего заключения я сполна пресытился собственным эгоизмом и, наконец, осознал, что люблю свое единственное дитя больше, чем собственные убеждения. Мы могли бы с тобой уехать во Францию, на родину твоей матери… И никакой больше черной магии, я клянусь тебе. Только научные изыскания, чтобы скрасить наш досуг. Он протягивает мне серебряное блюдце, на котором лежит крошечная пуговка. — В полночь портал активируется. У нас есть еще несколько минут. Я поднимаю на него глаза. Гриндевальд смотрит прямо на меня. В его разноцветных — смертельная тоска, которую он прячет в уголке легкой улыбки, украсившей его испещренное морщинами лицо. — Ich werde dich sehr vermissen, meine Tochter (Я буду очень по тебе скучать, дочь моя) — Ich vermisse dich auch. Leb wohl, Papa (И я по тебе буду скучать. Прощай, папа), — тепло улыбаюсь я ему. Старинные часы, стоявшие в коридоре особняка Блэков, пробили полночь. Их гулкий мрачный звук был слышен даже в подземельях, где двери в этот раз были открыты нараспашку. Я коснулась пуговицы. Лицо Гриндевальда смазалось в яркое пятно, и меня затянуло в межвременную аппарацию. Тиски, сдавившие легкие, резко отпускают меня, выплёвывая в водоворот прохладного морского воздуха. Перемещение во времени было почти таким же, как и аппарация, разве что ощущения крюка под грудью было в разы неприятнее. Возвращая себе способность видеть и дышать, я огляделась. Это был наш коттедж у моря. Целый. А значит, Гриндевальд, возможно, не ошибся с расчетами и у меня был шанс. Шанс все исправить. Палочка скользнула мне в руку из рукава широкой, потрепанной последними событиями, мантией. Набравшись сил, я медленно двинулась в сторону дома, осторожно переступая большие валуны на крутом склоне, поросшем влажной глянцевой травой. Я не стала приближаться слишком близко и накинула на себя дезиллюминационные чары, чтобы не раскрыть свое присутствие. «Ради общего блага или все-таки своего?» — скребло где-то под ребрами. Если расчеты были верны, то вернулась я в тот день в который исчезла ровно сорок восемь лет назад. Но если хроноворот ошибся… Я могла оказаться в любом из дней и тогда все могло пойти прахом. Меня охватила паника, руки сковала мелкая дрожь, дыхание перехватило и к горлу подступил жар. Ноги несли меня вперед и я с трудом заставила остановиться себя в сотнях метрах от дома, чтобы не попасть на границу оповещающих чар. Замерев, я решала, что делать дальше. Аппарировать куда-то еще? Ждать? Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и я уже была не уверена, что хочу быть здесь… Хотелось малодушно кинуться в холодные морские волны. Вдруг я увидела, как в замедленной съёмке, что дверь дома распахнулась и из нее вылетел Том. Таким, как я его запомнила. Мое сердце болезненно сжалось. Он заметался на крыльце как раненный зверь, с силой саданув по двери, в отчаянии зарычал. «Ради общего блага или все-таки своего?» — гулко стучало у меня в висках. Мне хотелось броситься к нему, утешить, обнять, забыть все те ужасы, что были, что он сотворили или только собирается сотворить. Сейчас передо мной был убитый горем юноша. Том закрыл лицо руками и взвыл. Я едва не обнаружила себя, дёрнув палочкой, чтобы снять заклинание, но вовремя одумалась и заставила себя наблюдать за своей и его агонией. Я не знала, зачем тянула с этим — только сильнее травила себе душу, истязала сердце и заставляла сомневаться. Если я хоть на секунду задумаюсь, дам слабину — то уже никогда не смогу этого сделать. Я приняла решение в одну из этих бессонных ночей после разговора с отцом. Неожиданно Том замер, как хищник, словно почувствовав, что за ним наблюдают. Я не успела понять, как быстро он взмахнул палочкой, посылая по земле паутину поисковых чар. Дезиллюминационная магия медленно стекла с меня, как краска. Том обернулся, он был удивлен, напуган, но с надеждой выдохнул, глядя мне в глаза. — Дора, ты вернулась… Я их расслышала, даже стоя на отдалении. Его слова обнажили душу, это был самый искренний, горький и счастливый возглас, который только мог сорваться с уст Темного Лорда. — Я так переживал, — он сделал осторожный шаг в мою сторону. Перед глазами вновь воскресли лица погибших от его рук, замученных до смерти невинных магов и маглов. Я медленно вдохнула холодный воздух и выдохнула. Он вряд ли ожидает того, что я сделаю, он не успеет ничего предпринять. «Ради общего блага или все-таки своего?» — меня окатило холодной волной. Ради общего блага. Ради невинных жизней. Ради поломанных судеб. Надо было вырвать себе сердце. — АВАДА КЕДАВРА! Тело Тома Реддла рухнуло как подкошенное на влажную траву. Синие вмиг остекленевшие глаза безжизненно уставились в небо, на его радужке отразилось свинцово-серое высокое небо. Юное красивое лицо навсегда застыло восковой маской удивления и скорби от предательства горячо любимой жены. Единственной искренности в душе Темного Лорда. Никто не узнает об этой смерти, никто не узнает о том, кем был и кем мог стать Том Реддл. Скольких людей он бы убил, скольких замучил, сколько судеб он бы сломал — все это уже неважно, история была переписана, ее тяжелое колесо повернулось и начало раскручиваться в другом направлении. Никто не узнает о той жертве, что принесла Дора Реддл ради других. О той силе, что она нашла в себе, чтобы выбрать между тем, что должно и что дорого. Доротея Гриндевальд пропала из этого времени, нашла смелость противостоять тому, кого она любила больше всего на свете, чтобы в конце концов поставить точку в их долгой трагичной истории жизни, убивая Темного Лорда.

Конец

2023-2026